41 ХЕЛЕНА

Может быть, я снова пожалею о том, что последовала его приказу. Но до сих пор, когда дело касалось Смерти, мне еще ни разу по-настоящему не пришлось пожалеть ни о чем, что он мне говорил. Даже сейчас, сквозь всю эту боль и неопределенность, я не могла заставить себя пожелать, чтобы мы никогда не встречались. Чтобы я никогда не приняла его за другого гостя на том балконе…

Он изменил меня. К лучшему.

По крайней мере, он научил меня тому, что куда разумнее рисковать и перестать тратить время на сомневающихся людей и пустые вещи. А еще — жить настоящим моментом, вместо того чтобы тревожиться о будущем или зацикливаться на прошлом. О тех измерениях, которые на самом деле не существуют. По крайней мере, не так, как сегодняшний день.

Правду говорят: завтрашний день нам не обещан. Но когда сегодняшний день оказывается зажат в твоей собственной ладони, он начинает значить гораздо больше — становится в разы ценнее, — когда ты думаешь, что другого может и не быть.

Ирония заключалась лишь в том, что я усвоила эти уроки слишком поздно, чтобы применять их на практике. Оставалось разве что сделать мои последние недели — мои последние дни — чуточку интереснее, добавив в них немного ярких красок. Например, позволить себе разориться на хорошее вино. Всё-таки взять те злосчастные сырные палочки. Попользоваться теми красивыми полотенцами…

Придется довольствоваться этим.

Я выбралась из «Судьи» и направилась к мавзолею, напоминавшему миниатюрный готический замок. Я проскользнула через приоткрытую Смертью металлическую дверь в тихий каменный зал. В самом центре мавзолея возвышалась одинокая гробница, и ее плоская каменная крышка была залита перламутровым светом, струившимся сквозь высокое готическое витражное окно.

По одну сторону от гробницы стоял Жнец.

Вскинув руку, он поманил меня костлявым пальцем, подзывая ближе.

— Ты сейчас скажешь мне то, что я и так знаю, — произнесла я, — верно? Что я не особенная. Что все, что между нами было — это весело, но не могло — и не может — продолжаться долго. И дело не только в том, кто ты, но и в том, кто я.

Разве этот монолог не был паранормальной версией всего того, что мне выкатывал каждый встречный парень?

Может, на этот раз это даже правда.

— Ты скажешь мне, что я милая девчонка, но что смерть — это непреодолимое препятствие. Особенно для тебя. А еще добавишь, что, поскольку я скоро окажусь за пределами пространства и времени, ты не практикуешь отношения на расстоянии.

Даже пока я говорила это, я подошла к нему, и когда я оказалась достаточно близко, костлявая рука подманившего меня скелета мягко обхватила меня за подбородок.

— Ты читаешь слишком много бульварного чтива, — сказал он.

Я бы, наверное, рассмеялась, если бы мое сердце не было таким тяжелым.

— Эта душа, — произнес он, указывая на гробницу указательным пальцем свободной руки. — Я знаю, что собрал ее, но я ее не помню.

— Прекрасно, — перебила я. — Ты притащил меня сюда, чтобы заявить: ты меня не запомнишь, потому что через твои руки проходит столько душ. Совершенно всех. По сути, ты сейчас называешь меня фанаткой-группи. Мне прямо легче стало.

— Я вернулся не ради спасения своей машины, Хелена, — резко бросил он. — И я привел тебя сюда не для того, чтобы разглагольствовать о тщетности совместной жизни перед расставанием.

— Но мы же расстаемся.

Боже, как жалко я звучала. Патетично. Эти слова просто сорвались с губ сами собой.

Смущение накрыло меня с головой, опалив щеки, которые пылали на ноябрьском холоде. Я не могла поверить, что смогла это произнести, учитывая, что мы вообще никогда не были вместе. Слово «парень» всегда служило для него лишь прикрытием. Да и черт побери, зачем вообще Мрачному Жнецу нужна девушка?

Смерть поднял костлявые руки к капюшону своего плаща и откинул его назад, обнажая свое человеческое лицо.

— Я не помню ту душу, — продолжил он, — но я помню одну из ту же эпоху. Ее звали Роза.

О боже. Неужели он собирается рассказать мне о своей бывшей? Господи. Неужели всё это время я была просто запасным вариантом для какого-то викторианского сердцееда?

— Ей было девятнадцать, когда она умерла, — сказал Смерть. — Она не была Обреченной, если тебе интересно. Она просто упала с лошади. Когда я пришел за ней, она отказалась идти со мной. До тех пор, пока я не пообещал отвезти ее к ее «единственной настоящей любви».

Я нахмурилась и склонила голову, бросив на него взгляд, хотя он по-прежнему смотрел вниз, на каменную крышку гробницы, рядом с которой мы стояли.

— Я не собирался позволять какой-то упрямой выскочке указывать мне, что делать, — произнес он. — К тому же у меня был график, которого нужно придерживаться. Она была не единственной душой, которую мне следовало сопроводить, и я должен был выполнить дневную норму. И все же она настаивала, чтобы я отвез ее к ее возлюбленному, дабы она могла попрощаться с ним. Когда она отказалась идти со мной без моего обещания помочь, я отделил ее душу от тела своей косой, но она была слишком своенравной и не поддавалась сбору. Я редко встречаю души, достаточно сильные, чтобы противостоять мне. Но… спустя столько времени ты заставила меня понять: ее силу давало ей вовсе не стремление бросить мне вызов. Это была… любовь между ней и ее молодым человеком. К моему глубокому раздражению, я в конце концов отвез ее к нему. Он не мог ее видеть, но она все равно заговорила с ним, пообещав, что всегда будет любить его, и… что будет ждать его в загробной жизни. Что однажды они воссоединятся.

— Это… так невероятно грустно, — промолвила я.

— Она заплакала, когда я сказал, что нам пора уходить. Но она повернулась ко мне лицом, готовая идти.

— И что она сделала потом? — спросила я, сгорая от любопытства, куда приведет эта история и что именно Смерть пытался мне сказать. И почему.

— Затем она поблагодарила меня, — ответил Смерть. — Я сказал ей, что сделал это вовсе не по доброй воле. И поскольку я все еще злился — злился еще сильнее, — я также бросил ей, что он все равно ее не услышал. Но она ответила, что я ошибаюсь, и что не имеет значения, что думаю я. Или что, как мне казалось, я знаю. А потом она взяла мою руку и прижала ее к своей щеке — в знак благодарности, несмотря на мою раздражительность. После этого я забрал ее душу и доставил в Синий Бассейн. Ты знаешь, я понятия не имею, что происходит с душами дальше, но история Розы на этом не заканчивается.

Смерть повернулся ко мне и одной костлявой рукой закатал рукав, обнажая другую руку, которая снова превратилась в плоть и кровь. Он продемонстрировал мне свое покрытое татуировками предплечье, и я невольно уставилась на одну из них. Я даже успела полюбоваться ею раньше — это была изящная роза.

— Она появилась после моего столкновения с Розой, — пояснил Смерть. — И с тех пор осталась со мной навсегда.

— Твои татуировки, — осмелилась произнести я, заинтригованная и ошеломленная. — Ты хочешь сказать, что… каждая из них символизирует кого-то? Какую-то душу?

— Я занимаюсь этим очень давно, — сказал Смерть. — Достаточно долго, чтобы уже не помнить, когда начал, откуда я родом и кем вообще был. Но я помню определенные души. Те, которые по тем или иным причинам оставили на мне след в результате нашего взаимодействия. Это случается раз в десять или двадцать лет. Я встречаю душу, которая клеймит меня безвозвратно. Душу, которая меняет мою собственную — до такой степени, что я отмечен печатью как физически, так и духовно. Некоторые души… они оставляют шрамы. И я никогда до конца не понимал Розу. До сегодняшнего дня. Потому что… я позабыл свою человечность. То самое, к чему она все равно упорно пыталась воззвать.

— З-зачем ты мне все это рассказываешь? — спросила я его.

Смерть не ответил. Вместо этого он расстегнул воротник своей мантии, раздвинув смесь черной ткани и клубящегося пара одной рукой из плоти и крови и одной костлявой рукой.

И я была вынуждена судорожно ахнуть от того, что теперь красовалось в самом центре его человеческой груди — как раз над сердцем.

Каким-то образом там возник ярко-желтый солнечный диск, растолкав остальные мрачные черные татуировки, что были там раньше, чтобы освободить место для нового жизнерадостного символа.

В отличие от всех остальных на его теле, эта татуировка сияла яркими красками. И солнце, самое радостное из всех желтых оттенков, лучилось так ярко, что, казалось, от него исходил настоящий свет.

— Этого раньше не было, — произнесла я, резко поднимая взгляд на его лицо. И ведь действительно не было. Потому что я успела хорошенько разглядеть его грудь — и не только ее.

— Не было, — подтвердил Смерть. — Но теперь есть.

— Ты хочешь сказать, что оно просто появилось? — растерянно переспросила я.

— Когда я увидел это, я сразу понял, — признался Смерть, — что для меня уже поздно. Но я думал, что если буду держаться от тебя подальше, если резко обрежу все концы раз и навсегда, ты в конце концов… забудешь меня.

— Чего? — помотала головой я. — Но…

— Ты сама так говорила, — пояснил он. — Судьба словно забыла о тебе. Смерть, настоящая смерть, так и не явилась, чтобы забрать тебя. И я начал думать, надеяться, что твой оптимизм имеет под собой основания. Что ты каким-то образом проскользнула через трещины и сможешь продолжить свою жизнь. Роза была права. Я не знал — и не знаю — всего. Так что, возможно, если бы я отступил, то выяснил бы, что ты тоже была права, и тебе удалось бы прожить свою жизнь. Если я дорожил тобой, мне нужно было отпустить тебя, чтобы ты прожила эту жизнь. И я дорожу. И я отпустил. Но потом, сегодня… я почувствовал зов.

Я моргнула, ошеломленная и немного растерянная. — То есть… дело было вовсе не в «Судье».

— Хелена, — изумленно произнес он, глядя на меня так, будто я сказала глупость. — Как ты вообще могла подумать, что для меня хоть что-то может быть ценнее тебя? Не говоря уже о чертовой машине?

Его слова пронзили мое сердце насквозь и заставили меня задрожать. Ценнее.

Ни один мужчина никогда так меня не называл.

— Но «Судья»…

— К черту «Судью», — отрезал он. — И судьбу к черту тоже.

— Но…

— Я буду возвращаться снова и снова — сто, тысячу раз, если потребуется. Я буду останавливать судьбу каждый раз. Мне наплевать.

— А как же… как же план…

— К черту план, — рявкнул он, поворачиваясь ко мне лицом.

— Но что насчет Немногих?

— Вставьте сюда предсказуемый ответ с матом, — произнес он, и это заставило меня рассмеяться — пусть и немного сквозь слезы. И все же я тонула в собственной растерянности.

— Ты вернулся, чтобы спасти… меня? — переспросила я. — Снова?

— Конечно, я вернулся, чтобы спасти тебя, — ответил он. — И буду спасать всегда. Пока они меня не уберут.

— Что? — спросила я, заимствуя его излюбленную реакцию. — Нет. Тебя уволят. Тебя заберут. А как же Седрик?

— Я устал бежать, — сказал он. — И теперь мне кажется, что вся эта работа — если ее вообще можно так назвать — всегда была для меня лишь побегом. По крайней мере… до сегодняшнего дня.

Слезы снова защипали глаза, но теперь они были другими, наполненными тем счастьем, которое пришло с осознанием: я во всем была неправа насчет него. Правда нашей ситуации, однако, омрачала это счастье.

— Смерть все равно меня догонит. И Немногие. Они доберутся до тебя.

— Пусть приходят, — бросил он, и в его голосе прозвучало сдерживаемое чувство, а затем он сглотнул, и эти синие глаза впились в меня. — Пусть приходит всё. Жизнь ведь в этом и заключается, верно? Смерть — тоже. Она приходит, когда хочет. В конце концов, ее не остановить. Но та чертова черточка, что идет между датами на надгробном могильном камне? Ты заставила меня понять: длинная она или короткая, именно эта часть имеет значение.

— О, Жнец. — Я подняла руку, чтобы смахнуть слезы. — Я… я не знаю, что и сказать. Всё это… кажется таким невозможным.

— Потому что так оно и есть, — наполовину выдохнул, наполовину прорычал он. — Мы — невозможны. Так давай будем невозможными столько, сколько сможем. Позволь этому матчу догореть дотла. В конце концов, к этому все и шло.

— Я… я не могу позволить тебе сделать это, — произнесла я.

— Позволить? — прорычал он, сокращая расстояние между нами и приближая ту самую татуировку, которая для меня находилась ровно на уровне глаз. — На этом плане бытия или любом другом нет такой силы, которая смогла бы удержать меня подальше от тебя. Скажи мне катиться к черту — и я все равно буду ловить тебя при каждом падении, вытаскивать из каждого лифта, спасать из-под каждого поезда, выводить из каждого пожара, вытаскивать из каждого океана. Может быть, Немногие узнают об этом, а может, и нет. Если разобраться, хуже мне уже не будет.

— Тебе будет хуже, — возразила я.

— Ты не имеешь права так говорить. — Он схватил меня, притягивая к себе. — Даже если они отправят меня в глубины ада, на самом деле меня там не будет, потому что со мной останутся воспоминания о тебе. Кроме того, Роза была права не в чем-то одном. Допустим, случится худшее, и мы оба отбросим коньки. Нас разорвет на части и раскидает по другим измерениям. Я всё равно чертовски тебя найду. Потому что я видел это не раз. Просто раньше я в это не верил.

— Во что не верил?

— Что ничто не способное разрушить любовь, — произнес он. — Даже смерть.

Я судорожно ахнула, но на этом всё. Воздух больше не доходил до моих легких.

Потому что неужели он только что признался мне в любви?

— Быть вместе, — проговорила я. — Это… ненадежно.

— Бессмысленно собирать души до конца вечности — тоже ненадежно. — Он развернул меня к гробнице, прижав спиной к камню, а затем наклонился, приблизив свои губы к моим. — Ты не хочешь, чтобы я был рядом? Прекрасно. Скажи мне исчезнуть. Я оставлю тебя в покое и буду появляться только тогда, когда это необходимо. Ты можешь даже найти кого-нибудь другого, и я всё равно…

— Кого-нибудь другого? — перебила я его, приложив ладонь плашмя к той самой ярко раскрашенной татуировке. — Ты думаешь, я когда-нибудь смогу полюбить кого-то еще?

— Значит, мы на одной чертовой странице, верно?

Тогда он поцеловал меня, и я растаяла, не в силах удержаться от того, чтобы не обхватить руками его крепкие плечи.

На одной странице, сказал он.

Может быть, мы действительно были там вместе. Даже если написанные там слова не имели никакого смысла.

Потому что слишком много было переменных, слишком многое могло пойти ужасно не так.

По всей вероятности, смерть найдет способ забрать меня — способ, который Смерть не сможет предотвратить. Может быть, это случится до того, как Немногие пронюхают о связи Смерти со мной, а может, и нет.

Оставалась также проблема Седрика.

Смерть и его друзья, его семья не смогут держать волшебника запертым в фонаре до скончания веков… или смогут?

Какой-то таинственный незнакомец тоже вмешался в наши дела.

Я прервала поцелуй.

— А как же записка? — шепотом спросила я. — Ты выяснил, кто ее оставил?

Смерть прижался лбом к моему лбу, его волосы коснулись моей щеки.

— Еще один Обреченный, — ответил он, и я снова ахнула. — Сэр Белый пришел лично сопровождать душу, так что у меня не было возможности выяснить почему. Седрик, записка, вмешательство другого Обреченного — все это связано между собой, хотя я пока не могу понять как. Моя догадка в том, что кто-то точит на меня зуб — кто-то помимо Седрика. Но я не знаю кто, и у меня нет способа это выяснить. По крайней мере, до тех пор, пока тот, кто за этим стоит, не сделает следующий шаг. Однако, увидев тебя снова, прижав тебя к себе, я понял… как сильно мне теперь плевать. По крайней мере, на всё то, что я не в силах изменить. Мои враги все равно идут за мной. И теперь мы точно знаем, что судьба идет и за тобой тоже. Так что все, что мне теперь остается, — это удерживать нас на плаву до худшего.

— До худшего, — повторила я. — Когда ты не возвращался, я думала, что худшее уже случилось — с тобой. Я не выносила мысль о том, что ты можешь быть где-то в ужасном месте. По крайней мере, я так думала, когда не думала, что ты просто… не хочешь меня. Что я не дорога тебе так, как ты стал дорог мне.

— Я пытался защитить тебя, — произнес он. — Я никогда не хотел причинять тебе боль, Хелена. Я натворил столько дел, втянув тебя во всё это.

— Пообещай, что больше так не поступишь, — попросила я. — Не оставляй меня в неведении.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — где бы я ни был, я обещаю: что бы ни происходило, я люблю тебя. И буду любить вечно.

Его способ смягчить удар — дать мне понять, что он не собирается разбрасываться обещаниями, которые, возможно, не сможет сдержать. И в то же время пообещать самую прекрасную на свете вещь.

Затем он снова поцеловал меня — прежде чем я успела возразить, — и мне стало куда труднее осмыслить всё, что он только что рассказал, или хотя бы попытаться мыслить рационально хоть о какой-то из проблем, которые это изменение планов, это полное уничтожение нашей первоначальной стратегии, ни капли не решало.

Но, пожалуй, Жнец был прав. Мы пытались разрешить загадку, которая из-за наших чувств друг к другу официально стала неразрешимой.

Как ни посмотри… казалось, победить теперь было невозможно. Ни для одного из нас.

И единственное, что оставалось делать — это танцевать среди пламени в объятиях друг друга, впитывая друг друга до последней капли, пока вокруг полыхал мир, наши враги — кем бы они ни были — сжимали кольцо, а этот обреченный корабль, на котором мы плыли вместе, постепенно шел ко дну.

Даже мне пришлось признать: если разобраться… такой подход был под стать самому Жнецу — и нам обоим. Довольно брутально.

— Значит ли это, — произнесла я, снова разрывая поцелуй и запрокидывая голову назад, пока Смерть перенес свои ласки на мою шею, оставляя влажные дорожки поцелуев, — что… ты теперь и правда мой парень?

— Парень, — прорычал он мне прямо в губы, и низкий, раскатистый рокот его монструозного голоса прозвучал в унисон с человеческим. — Я собираюсь стать твоим единственным чертовым миром.

Я выдохнула, чувствуя, как волна эйфории накрывает меня с головой, и это ощущение усиливалось от того, как его костлявая рука скользнула под мою блузку, поднимаясь по ребрам вверх, минуя лифчик, и накрыла мою грудь.

Жадный стон сорвался с моих губ в тот же момент, когда он сжал ее, и этот тихий крик эхом отразился в тесном пространстве.

— А ты, моя библиотекарь, — прошептал он, и его большой палец принялся кружить вокруг моего твердеющего соска, посылая волну жгучего жара по всем конечностям — и между ног, — теперь принадлежишь мне.