Женщина принялась поливать раны тёплой водой, а её муж встал рядом с зажжённой лампой в руках.

– Что же с тобой приключилось?

Он лишь покачал головой.

Муж хозяйки насмешливо хмыкнул.

– Не знает, ты на лицо его посмотри! – одёрнула мужа женщина и вновь обратилась к нему: – Так, эту можешь теперь опустить. Другую вперёд вытяни. Вот так, над бадейкой.

Он с детской покорностью поднял над бадейкой другую руку.

– Вот брат твой двоюродный… как его там? Термит? – продолжала хозяйка.

– Термобия, – поправил её муж.

– Он в тот раз, как упал, имени собственного вспомнить не мог.

– Так ты упал откуда-то? Голову зашиб? – полюбопытствовал муж хозяйки.

– Как тебя звать?

– Б-бивень, – не без колебаний ответил он.

– Не хочет нам называться, – заметил муж хозяйки.

– Ну вот, теперь чистые, – подытожила женщина. – Уйма народу скажет: вином, мол, промывать надо, однако кипячёная вода почти ничем не хуже, а вино нынче дорого.

Он с благодарностью кивнул головой.

Хозяйка, подняв бадейку, сооружённую из стянутых железными обручами клёпок, отнесла её к раковине и выплеснула изрядно порозовевшую от крови воду.

– Откуда ты?

– Ящерица…

(Ответ сорвался с языка сам собой.)

– То есть? От Ящерицы послан? А кто он таков?

– Где мы? В Круговороте?

– Ну да. До сих пор тут, – подтвердил муж хозяйки. – Конечно, они нас выжить отсюда силятся, но ничего, ещё кто кого первым выживет!

– Хвастун, – хмыкнула хозяйка.

– В таком случае я из Вирона. В Вироне родился и рос. Вы же с Вироном не воюете? – охваченный внезапными опасениями, уточнил он.

– Им нынче не до нашей глуши, – успокоил его муж хозяйки.

– А где мы? – спросил он, обводя взглядом кухню, как будто громоздкая чёрная плита или низки лука под потолком могли подсказать ответ.

– В Тупике.

Треск чистого лоскута, разорванного хозяйкой, вмиг воскресил в памяти кровь, дым и дробный стрёкот скорострелок.

– В Тупике, в Тупике, – кивнув, подтвердил её муж. – Дальше нас от Вирона только дикая глухомань.

– И у нас тут даже не сам Тупик, – энергично добавила хозяйка. – Вытяни руку. Вон та опять кровит, – распорядилась она и перевязала рану ветхой, но чистой тряпицей. – До Тупика от нас ещё около часа ходьбы, и то когда солнце воротится.

– Однако ж ближайшая деревня, – пояснил её муж.

– Не ближайшая, а единственная, – поправила его хозяйка.

– Мне крайне не хотелось бы обременять вас…

На это ни он, ни она не ответили.

– Полагаю, уже изрядно обременил… но, как только ты перевяжешь раны, уйду.

– Ножевые? – чуть дружелюбнее прежнего уточнил муж хозяйки.

– Не зна…

Тут ему вспомнился нож на полу. Как угрожающе он выглядел!

– Да, – отвечал он. – По-моему, да.

– О-о! Отбивался, значит… не от божка ли? – с хитрецой осведомился муж хозяйки.

Это слово оказалось для него внове.

– Божок прикончил бы его тут же, – буркнула хозяйка.

– Ну, большой-то – конечно, – согласился её муж.

Разумеется, ему захотелось спросить, кто таковы эти «божки», однако чутьё подсказывало: не стоит.

– Я разглядел свет в вашем окне… – (Это казалось куда безобиднее.) – Понимаете, уснул среди поля… видимо, среди одного из ваших полей. Проснулся, а вокруг ни единого огонька, кроме вашего. Вот на свет и пошёл. Надеюсь… надеюсь…

– Кто пьян напьётся – непременно в драку ввяжется, – сурово сказала ему хозяйка. – Оставь уж эти забавы молодым.

– Наш дом тут, в округе, единственный, если обители не считать, – сообщил её муж.

Он в удивлении поднял взгляд.

– Так у вас здесь и авгур есть?

– Нет. Теперь уже нету.

Хозяйка, затянув последний узел, выпрямилась во весь рост.

– Раньше был. А обитель, говорят, до сих пор принадлежит Капитулу, – взглянув на него вприщур, пояснила она. – Сейчас там женщина какая-то. Из города, надо думать, явилась. Ты с ней знаком?

– Не знаю, – поднявшись, ответил он. – А как её зовут?

– Она не из разговорчивых, – буркнула хозяйка.

Её муж опустил лампу на обшарпанный, видавший виды стол.

– Моя-то отправилась к ней, познакомиться да подружиться, а та дверь у неё перед носом захлопнула: хвораю, говорит, не до гостей.

– С виду ей вроде и вправду нездоровилось… Поесть хочешь? – не без колебаний предложила хозяйка. – Думаю, чем-нибудь поделиться мы в состоянии.

В ответ он отрицательно покачал головой.

– Не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством. Пойду я, пожалуй. Пора.

Взглянув в распахнутое окно, он мысленно съёжился – столь непроглядным казался царивший снаружи мрак.

– А далеко ли ещё до ростени? Хотя бы примерно?

– До ростени?

Муж хозяйки сплюнул за окно.

– И об этом, значит, забыл? – вздохнула хозяйка.

– Забыл? О чём?

В углу обнаружилась палка. Неокорённая, изрядно кривая, она, очевидно, принадлежала ему.

– Тёмный день. Солнце-то гаснет порой. Вот и сейчас погасло.

Тут ему смутно вспомнилось происшествие на Солнечной: алтарь посреди мостовой, позади – Священное Окно, в Окне – лик Эхидны, явившийся на смену тьме жар, пылающая смоковница…

– Да, верно, – откликнулся он.

– В беду ведь попадёшь, – проговорила хозяйка, будто кто-то тянул из неё силой каждое слово. – Опять во что-нибудь влипнешь. Оставайся у нас, пережди, пока солнце не загорится.

Он обвёл взглядом обоих.

– А вы не знаете?..

– Откуда бы?! – На сей раз в голосе мужа хозяйки слышалась злость пополам со смирением. – Его ж боги гасят, чтоб мы убрались отсюда.

– Да, с головой у тебя точно неладно, – с новым вздохом заметила хозяйка, – иначе б сам знал…

– Ладно. Скажу я вам правду. То есть объясню всё как есть. Всё, как и следовало бы с самого начала.

На кухне воцарилось молчание.

– Что ж, выкладывай, – наконец сказала хозяйка.

– Нет, я вам ни в чём не солгал. Родился я и вырос, в точности как говорил, в Вироне. Однако более двадцати лет прожил на Синем.

Отсутствие какого-либо выражения на простоватых, усталых, обветренных лицах обоих подсказывало: о чём речь, хозяева не понимают.

– Синим мы называем один из круговоротов за пределами Круговорота, – пояснил он.

Хозяйка с мужем не проронили ни слова.

– Поскольку он сплошь синий, если смотреть с большой высоты, с борта посадочной шлюпки. Синий с белыми прожилками облаков, но облака видны только вблизи… а, к примеру, с Зелёного он, если небо настолько ясно, что его можно разглядеть, кажется попросту голубым пятнышком. И там, на Синем, я, повторюсь, прожил многие годы. А после этого долгое время провёл на Зелёном… то есть мне оно показалось ужасно долгим, хотя на самом деле прошло всего около полугода. Одним словом, мне что хотелось бы объяснить: в этом круговороте я не был очень, очень давно.

– И, стало быть, побывал там, куда нас упорно гонят, – пробормотала хозяйка себе под нос.

– Кто, боги? Да, да, именно там я и жил.

– А вернулся зачем? – полюбопытствовал муж хозяйки.

– Чтоб разыскать Шёлка. Патеру Шёлка. Может, кто-то из вас его знал? Шёлка, кальда Вирона.

Хозяйка с мужем вновь не проронили ни слова, а лишь, придвинувшись ближе друг к дружке, уставились на него вприщур.

Всё остальное казалось второстепенным, пустячным, однако он решил рассказать и о прочих полученных поручениях.

– А ещё чтоб привезти обратно новые сорта кукурузы и прочие семена, вникнуть в кое-какие производственные процессы… но в основном ради того, чтоб привезти Шёлка в Новый Вирон, на Синий.

– Семена кукурузы? Много дать не могу, самим нужны.

В ответ он смиренно склонил голову.

– Нескольких штук – возможно, с полдюжины – будет вполне довольно.

Муж хозяйки замотал головой, будто мул, не желающий принимать угощение.

– Полдюжины початков? Нет, нет, и не мечтай!

– Я имею в виду полдюжины семян. Полдюжины кукурузных зёрнышек.

– Думаешь, хватит?

– Думаю, да, и буду тебе весьма благодарен.

– А назад как вернёшься? – осведомилась хозяйка.

– Пока не знаю…

Обнаружив, что устремил взгляд вниз, к широким рассохшимся половицам, а голову подпирает ладонями, он собрал волю в кулак, выпрямился и взглянул на хозяйку.

– Сюда вернуться мне помогли Соседи. Соседи… то есть Прежний народ, живший на Синем тысячу лет назад. Перебросили меня сюда каким-то образом… только не знаю как.

– И давно ли ты здесь оказался?

– Вчера. По крайней мере, спал я, прежде чем к вам прийти, только раз, – ответил он, силясь вспомнить всё в точности. – Но солнце, когда я здесь появился, светило. Уверен, светило.

– Ну да, – закивал муж хозяйки, – дело не в днях с ночами. Главное, горит ли солнце или же не горит… А ты, если Шёлка разыщешь, как обратно его повезёшь?

– На посадочной шлюпке, наверное. Вы же говорите, боги вас выгнать отсюда стараются, так?

Оба, вмиг помрачнев, кивнули.

– Значит, посадочные шлюпки здесь ещё есть – хотя бы те, что возвращаются за новыми поселенцами. Ведь боги не стали бы выгонять вас силой, если б вам не на чем было покинуть Круговорот?

Муж хозяйки вновь сплюнул за окно.

– Я слышал, они все до одной неисправны.

– Да, на Зелёном мне с одной из таких столкнуться пришлось…

Пройдясь по кухне и обнаружив, что держится на ногах куда лучше, чем полагал, он подхватил свою палку.

– Поджарю-ка я немного бекона, – сказала хозяйка. – Из-за жары нечасто его готовлю, но нынче поджарю, как только плиту растоплю.

– Весьма любезно с твоей стороны, – ответил он, сам удивившись искренности своих слов. – Я очень тебе благодарен… действительно благодарен. Однако еды мне не нужно, а уж роскоши всякой – тем более.

Хозяйка, словно не слыша его, сдвинула в сторону занавесь из старенькой простыни и принялась обшаривать почти пустые полки.

– И кофейку сварю. Кофе нынче кусается, не укупишь, но ещё на заварку остатков, кажется, хватит.

– Будь добра, завари лучше мате, – попросил он, вспомнив о любимом с детства напитке. – Мате – вот чего я бы с удовольствием выпил! Сколько лет не пил…

– Тебе семена кукурузы нужны или как? – напомнил ему муж хозяйки. – За ними в амбар идти надо.

С этими словами он тоже вооружился палкой – толстой, узловатой, похожей скорее на палицу, чем на трость либо посох.

– Да, разумеется. Очень нужны.

– Ладно, идём.

Прислонив посох к креслу, муж хозяйки запустил руку под стол.

Тем временем хозяйка попросила его покачать помпу, и он послушно принялся качать массивную железную рукоять вверх-вниз, сливая ржавую воду и наполняя чистой, свежей кофейник.

Наконец муж хозяйки запалил от лампы грубо сработанный жестяной фонарь, извлечённый из-под стола.

– Вот. Пошли. С этим ей ещё повозиться придётся, – сообщил он, указав кивком на плиту.

– Кофе, бекон и хлеб, – пробормотала хозяйка, обернувшись к ним. – Этого хватит?

– Хватит, и ещё как! И, если можно, я вправду предпочёл бы мате.

Муж хозяйки отворил дверь (впуская внутрь чёрный, точно чернила, мрак), вооружился посохом и поднял фонарь.

– Идём.

Вдвоём они вышли за порог, в темноту.

– А что, снаружи небезопасно? То есть когда солнце гаснет, – спросил он, покосившись на посох мужа хозяйки.

– Бывает порой. Стало быть, тебя Бивнем кличут?

– Да, – отвечал он, – а вот твоего имени я, боюсь, как-то не уловил.

– А я им и не разбрасывался, – ответил муж хозяйки, хохотнув над собственной шуткой. – И тебе, стало быть, семена нужны?

– Да. Очень и очень.

Тут он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Казалось, за ними обоими наблюдает некий обладатель холодного разума, намного превосходящего его собственный, и в темноте этот некто видит не хуже, чем ясным днём. Отбросив сию мысль в сторону, он быстрым шагом двинулся за мужем хозяйки. Земля под ногами оказалась сухой, неровной, твёрдой, точно железо.

– Сам кукурузу растить умеешь?

– Нет, – не без колебаний, опасаясь, как бы признание не стоило ему семян, ответил он. – Пробовал как-то раз и выяснил, что не умею… хотя до этого думал иначе. Однако полученные от тебя семена будут сажать те, кто во всём разбирается от и до. Моё дело – всего-навсего привезти их.

– В темноте кукуруза не вырастет.

Вспомнив собственные предположения, будто те, кому заказано выйти к Златой Стезе, могут выращивать хлеб у её обочин, он невольно заулыбался.

– И что-либо другое, думаю, тоже.

– Нет, кое-что может. Только не кукуруза.

С этим муж хозяйки распахнул широкие дощатые двери. Изнутри раздались заполошные протесты возмущённых кур.

– Не загорится солнце – нам всем конец. Идёшь, нет?

Он поднял взгляд к угольно-чёрному небу.

– Вон там огонёк… будто крохотная красная искорка. Где он? В небесных землях? Здесь же небесные земли есть.

– Это точно.

– На Синем в ночном небе полным-полно звёзд. Тысячи тысяч. Странно, что отсюда видна хоть одна.

– Там город горит.

Охваченный ужасом, он опустил взгляд.

– Как солнце погасят, там, наверху, непременно хоть один город да загорается. Ладно. Нужна кукуруза? Пошли.

Он поспешил в амбар.

– Я семена ращу сам. Двух сортов. Скрещивать меж собой их нельзя. С любыми другими сортами тоже. Об этом тебе известно?

– Думаю, да, – смиренно кивнув, подтвердил он.

– Скрестишь – получишь добрые семена. Бери и сажай. На помол либо на корм скотине. Но следующие уже не сажай. Снова бери старые сорта и снова их скрещивай. Полдюжины, говоришь?

– Да. По-моему, должно хватить.

– Ну, так я дам тебе целую дюжину. Полдюжины – всё ж маловато.

Масляно-жёлтый свет фонаря озарил снопы сухих початков под потолком.

– Весьма, весьма великодушно с твоей стороны.

Муж хозяйки отделил от снопа початок.

– Вот один сорт. Видишь, какая чёрная?

– Вижу. Мне вначале подумалось, что она только кажется чёрной из-за темноты, а она вправду чёрная, верно?

– Бери, выковыривай шесть зёрен. Больше – ни-ни: семена у меня на счету.

Початок оказался мелким, колючим, и семена тоже мелкими, однако гладкими и твёрдыми. Потерев его ладонью, он отковырнул от кочерыжки ровно шесть зёрнышек и вернул чёрный початок мужу хозяйки.

– Теперь сюда гляди, – продолжил тот.

Второй початок оказался слегка крупней и гораздо светлее.

– Это другой сорт. Красная с белым, видишь?

Он кивнул.

– Красные зёрна, белые – всё одно. Какой цвет ни выберешь.

– Понимаю.

– Хочешь, возьми по три красных и белых. Чтоб на сердце было спокойнее. Так-то от цвета ничего не зависит.

– Хорошо. Так и сделаю, для пущей надёжности.

– Пойдём дальше. Соберёшься скрещивать, высаживай на одном холме. Ни на корм, ни на помол не пускай. Сажай. Кукуруза получится жёлтой либо белой. Ни красной, ни чёрной не жди.

Он кивнул, с трудом подцепляя ногтем первое зёрнышко.

– Посадишь её – на будущий год замечательный урожай даст.

– Благодарю тебя. Теперь остаётся только молиться о том, чтоб благополучно доставить подаренные тобой семена на Синий.

– Это уж сам смотри. А штука вот в чём: не забывай каждый год выращивать малость чёрной и малость красной с белым отдельно. Подальше одну от другой, а от всей прочей кукурузы – тем более. На будущий год сможешь вырастить новые семена для следующего посева.

– Понимаю.

Поднеся ладонь к лучу фонаря, он увидел в смешавшихся зёрнышках обильные зелёные поля, холёных коней белой и вороной масти, стада тучных рыжих коров.

Муж хозяйки вернул початок на место.

– Теперь выходим.

– Идём!

Бережно спрятав дюжину кукурузных зёрнышек в карман, он помог мужу хозяйки затворить широкие двери.

– В тёмные дни волки совсем рядом шастают, – непринуждённо, по-свойски сообщил ему муж хозяйки. – Овец наших режут почём зря. Всего ничего осталось.

– Весьма прискорбно слышать, – посочувствовал он, ничуть не кривя душой.

– Двух псов завёл, чтоб стерегли их. Добрые псы. Волков рядом почуют – такой хай поднимают, а нынче их что-то не слышно. Да ещё Шёлк этот…

Подобной перемены разговора он вовсе не ожидал.

– Да. Да… Шёлк!

– Он у них, в городе, главным был.

– Да, верно. Кальдом.

– Наши-то, местные, на него не в обиде. К примеру, я через него разжился, ни много ни мало, пулевым ружьём. Сколько лет прошло, а до сих пор цело. И три патрона к нему в запасе лежат. Однако Шёлка там больше нет. Прогнали его городские.

– Вот оно как… А не знаешь ли ты, куда он ушёл? Будь добр… для меня это крайне важно.

Муж хозяйки опустил фонарь наземь, между ним и самим собой.

– Не-а, не знаю. Он долго там главным был. Жену завёл, красавицу из красавиц… я сам не видел, но слышал.

– Да, это верно. Красива она была изумительно.

– И ещё шлюхой, по слухам, была. Ты потому его и разыскиваешь? Из-за неё?

– Нет, мне нужен он сам. Нужно, повторюсь, увезти его к нам, в Новый Вирон, и Гиацинт тоже, если она согласится. Может, ты хоть примерно себе представляешь, где они могут быть?

Муж хозяйки решительно покачал головой.

– Что ж, ладно. Уверен, ты бы не стал скрывать, если б знал. Вы с женой были крайне добры ко мне… не могу ли я как-либо отплатить вам добром за добро? Может, по хозяйству чем-то помочь?

Муж хозяйки, не ответив ни слова, расставил ноги чуть шире, перехватил увесистый посох за середину и красноречиво пристукнул внушительным набалдашником по широкой мозолистой левой ладони. Из окна кухни, дразня обоих, повеяло ароматами кофе и жарящегося бекона.

– Хочешь, чтоб я ушёл?

Муж хозяйки кивнул.

– Иди. Иди своей дорогой, старик, либо дерись. У тебя палка, у меня палка, вот я тебе и говорю… Ну что? Уйдёшь по-хорошему?

– Разумеется, – подтвердил он, перехватив подобранную минувшей ночью сухую ветку за концы и слегка согнув её посередине. – Разумеется, я не стану затевать с тобой драк: ведь это оказалось бы верхом неблагодарности, да и уйти я уже предлагал не раз и не два… а если уж уходить, так предпочёл бы уйти без ссоры.

– Тогда проваливай!

– Вот как… В таком случае скажу ещё кое-что. Вот с этим я вполне мог бы и одолеть тебя, и после задать тебе трёпку, если б того пожелал. Не стану, конечно… но мог бы вполне.

Муж хозяйки неторопливо, с расчётом шагнул к нему.

– Сломается она сразу же, а ты куда старше меня.

– Да, очевидно, старше. Однако эта палка в моих руках не сломается ни за что, а если ты полагаешь, что разница в возрасте станет для меня неодолимой помехой, угрожать мне с твоей стороны – просто низость. Изрядная низость.

Выждав полминуты с небольшим, он сделал шаг назад.

– Будь добр, поблагодари от меня супругу за доброту, проявленную к незнакомцу в беде. И сам прими мою благодарность. И, будь любезен, скажи жене, что я ушёл по собственному почину, не желая истощать ваши скудные запасы провизии.

С этими словами он развернулся и двинулся прочь.

После он, пожалуй, сам не смог бы сказать, услышал ли за спиной шорох или попросту знал, что без удара не обойдётся. Так ли, иначе, он вовремя качнулся вправо. Увесистое шишковатое навершие посоха, свистнув над ухом, оцарапало плечо и прошлось по колену сбоку. Как только оно коснулось земли возле левой ступни, он наступил на оружие противника, ткнул мужа хозяйки в лицо окровавленной веткой и отшвырнул её в сторону. Ещё полсекунды, и посох с увесистым набалдашником оказался в его руках. Быстрый, точный удар уложил мужа хозяйки наземь. Второй удар погасил фонарь.

Уходя, он оглянулся на освещённые окна покинутого крестьянского дома… но всего раз.

– Упражнения! Без них никуда! – воскликнул старик куда старше его самого, незваным-непрошеным выскочивший из недр памяти. – Ох уж эти случайные стычки! Руку портят! Технику губят!

Небольшая, не слишком опрятная, его бородка побелела от седины, скакал он весьма рискованно, точно вот-вот упадёт, однако колол и рубил с точностью хирурга, орудующего ланцетом и скальпелем, причём несравненно быстрее.

«Не могу я сейчас упражняться, мастер Меченос. Мне этой штуковиной дорогу нащупывать нужно».

Да, именно так старика и звали. Прошептав его имя будто бы про себя, он куда громче, явственнее повторил его в полный голос:

– Меченос… мастер Меченос.

– Шёлк?! Шёлк! – крикнула птица в некотором отдалении.

Скорее всего, в знакомое имя её хриплый крик превратился волею случая либо, что ещё вероятнее, его собственных мыслей.

– Да, – вслух согласился он. – Шёлк. Патера Шёлк. И старый патера Щука… сколько ему было? Очевидно, не меньше восьмидесяти. А также сибиллы – майтера Роза, майтера Мрамор, генералиссима Мята…

Круговорот перевернулся вверх дном, и вокруг неожиданно, в один миг, возникли патера Кетцаль, патера Росомаха, патера Наковальня, и Чистик с Синелью, и Молот, и Мукор, и Улит, и красавица Гиацинт, и многие дюжины прочих. И беготня, и стрельба под началом майтеры Мяты, по-прежнему в чёрном бумазейном облачении сибиллы, с азотом и иглострелом в обширных боковых карманах, где обычно хранился мел…

И Цингибер, потерявшая руку, и отсечённая кисть майтеры Мрамор…

– Просто голова кругом, – признался он вслух.

Человеческий голос, пусть даже собственный, успокаивал, утешал. Голая, сплошь в рытвинах, земля под ногами – по-видимому, дорога, дорога невесть куда…

– Совсем как с той первой книгой, которую Крапива пыталась сшить. Нить порвалась, страницы повыпадали… Теперь-то их нет, нет никого, кроме нас с Крапивой. Да, и майтеры с Мукор там, на скале среди моря, и Мозга, и ещё нескольких. Бывшие однокашники. Братья с сёстрами…

Лытка, Язык и Сало требовали от него помощи, причём очень, очень существенной, а мать стыдила его, уговаривала помочь, когда им с Крапивой буквально нечего было есть. Как он старался забыть, как силился выкинуть эти горькие воспоминания из головы!

– Упражнения! Упражнения прежде всего! – вскричал мастер Меченос посреди Синего зала.

«Как же мне стать добрым фехтовальщиком, сударь? Ведь упражняться-то не с кем».

Старик тут же сунул ему в руку выхваченную из ножен рапиру. Затем старческая, сплошь во вздувшихся жилах (но до сих пор поразительно сильная, крепкая) рука Меченоса толкнула его к ростовому зеркалу.

– Видишь его? С ним и бейся! Как только можешь! Всё, что умеешь, до крохи! Укол! В защиту! Парируй! Гарда, отрок! О гарде не забывай! Как думаешь, выйдет толк?

Ответил-то он «да», однако подумал «нет». Остановившись, он принялся атаковать, рубя лёгким концом шишковатого посоха – справа налево, слева направо, сверху вниз, снизу вверх – и тут же парируя каждый удар.

– Неплохо, неплохо, – пробормотал он. – Куда лучше, чем там, на Зелёном, пусть даже с этой палкой вместо меча.

– Р-резать – нет! – хрипло посоветовали с высоты.

Вздрогнув от неожиданности, он прекратил упражнения, и на плечо его стремительно приземлился некто – крупный, однако довольно лёгкий.

– Птичка… тут!

– Орев? Ты ли это?

– Шёлк… Хор-роший!

– Не может быть! Клянусь всеми четырьмя глазами Пресветлого Паса, жаль, я тебя не вижу!

– Птичка – видеть.

– Знаю, знаю, но мне-то от этого толку мало. Ну, разве что кто-нибудь, затаившись у дороги, ждёт нас в засаде, как заключённые – Чистика. Нет ли впереди кого-либо в этом роде?

– Нет… нет.

– Людей с оружием? Или, скажем, волков?

– Человек – нет. Волк – нет.

Тут ему вспомнилось незнакомое слово, услышанное от мужа хозяйки.

– А как насчёт «боженят», Орев? Их ты где-нибудь рядом не видишь?

Птица, захлопав крыльями, встревоженно щёлкнула клювом.

– Стало быть, видишь. Наверняка. Где они? Близко?

– Близко – нет.

– Будь у меня хоть какая-нибудь надежда вытянуть из тебя вразумительный ответ, непременно спросил бы, кто они таковы и что собой представляют…

– Говор-рить – нет.

– То есть? Не хочешь ли ты сказать, что разговоры о них – к несчастью?

Хриплое карканье.

– Ладно, считаю ответ за «да», и совету твоему непременно последую – по крайней мере, до времени. Скажи, ты вправду Орев? Тот самый Орев, принадлежавший патере Шёлку?

– Птичка… Хор-роший!

– По меньшей мере разговариваешь ты действительно хорошо, совсем как Орев. Не он ли тебя и выучил? Помнится, давным-давно мне рассказывали, что любая из вас, ночных клушиц, разузнав новое слово, учит ему всех остальных.

– Человек… идти.

– Сюда, к нам?

Сощурившись, он устремил взгляд в темноту, но с тем же успехом мог бы вглядываться в бочонок смолы. Тогда он, вспомнив слова мужа хозяйки о пулевом ружье с тремя сбережёнными патронами, оглянулся назад, однако тьма позади оказалась в той же степени непроглядной.

Вздохнув, он вновь развернулся на месте.

– Послушай, Орев, теперь я хотел бы продолжить путь в ту же сторону, куда шёл, пока не обернулся. Скажи, верно ли я выбрал курс?

С этими словами он постучал посохом о землю у собственных ног.

– Хор-рошо! Хор-рошо!

– Нет ли, случайно, впереди ямы? Или, к примеру, дерева, о которое я вот-вот стукнусь лбом?

– Дорога… идти.

– Значит, пойду и я.

Уверенно двинувшись вперёд, он начал рубить и колоть на ходу… но что это? Отчего, каким образом кончик рассекающего воздух посоха по-прежнему постукивает об укатанную землю?

– Эгей! – остановившись, крикнул он.

– Услыхал меня, стал-быть? – отозвались откуда-то спереди.

– Да. Да. Стук твоей палки услышал.

Мерное постукивание впереди возобновилось, однако нового отклика не последовало.

– Орев, ты его видишь? – вполголоса спросил он.

– Птичка – видеть.

– Да-да, вот так. Отвечай тише. Этот человек там один? Больше с ним никого?

– Человек. Большой. Люди – нет.

– Есть при нём пулевое ружьё или ещё что-нибудь в этом роде?

– Видеть – нет.

– Не-е, ничо такого при мне нету, – откликнулся издалека, но на сей раз прозвучав несколько ближе, всё тот же хриплый бас. – И у тя, браток, тоже.

– Да, верно, – подтвердил он.

В темноте негромко звякнул металл.

– Что это? – насторожился он.

– А ухо-то у тя востро.

– Не жалуюсь.

– А с гляделками как дела, браток?

Судя по голосу, незнакомец подошёл ещё ближе.

– Ты о глазах?

– Человек… большой, – пробормотал Орев. – Остер-регись.

– Ха! Не, не боись, не обижу.

Хрипота и резкость приближавшегося голоса наводили на мысли о ещё одной ночной клушице, скачущей вдоль дороги, а басовитость – о её громадном, не меньше человеческого, росте.

– По-моему, я только что слышал нечто, весьма похожее на дребезжанье антабок пулевого ружья.

Во мраке вновь негромко лязгнул металл.

– А счас, браток?

– Да, и сейчас, – подтвердил он. – Что это?

– Дык как у тя с гляделками, браток?

– Ты о зрении? Зрение у меня неплохое… вот разве что для чтения, может быть, слабовато, – добавил он, вспомнив о найденных в собственном кармане очках.

– Для чтения, гришь? Ты, стал-быть, читать умеешь? – Басовитый смешок прозвучал совсем рядом. – Только сквозняк ихний, вишь, нам свечку-то задул!

«Сквозняк» в устах незнакомца отчего-то оказался весьма похожим на «слизняка».

– Насколько я понимаю, ты не из Вирона?

– Не-е… скажем так, ваще ниоткудова.

Смешку незнакомца вновь вторил всё тот же негромкий лязг.

– Кажется, на сей раз я узнаю этот звук. Клинок меча в бронзовых ножнах, верно?

– В само яблочко, браток.

Пальцев коснулось нечто из жёсткой кожи, и он вновь вспомнил о Меченосе, сунувшем ему в руки меч, хотя ладонь, стиснувшая плечо, оказалась куда как больше, шире, чем у мастера Меченоса.

– Пощупать хошь?

– Да, с твоего позволения. Из ножен вынуть можно?

Ощупью отыскав горловину ножен, он обнаружил, что горловина также, подобно простейшей гарде и рукояти, обтянута жёсткой кожей.

– Так ты чо, браток, разглядеть его уже можешь, а?

– Нет. Зато смогу… в руке смогу взвесить, без ножен. Хотя нужды в этом нет никакой. Если возражаешь, не стану.

– Ты, браток, не из офицерья ли сам?

– То есть не военный ли? Нет. Нет, ничего подобного.

– А по разговору похож. Лады, вытаскивай.

С шипением извлечённый из ножен, клинок оказался тяжелее шишковатого посоха и почти той же длины. Для пробы взмахнув им накрест в воздухе, он с осторожностью ощупал голомень, а после тщательно вытер металл о рукав рубашки.

– С какого-то мёртвого лопуха снял, – поведал ему обладатель хриплого баса. – Ему-то небось уже ни к чему, а?

– Да уж, а тебе, безусловно, ещё пригодится.

Подавая хозяину вложенное в ножны оружие, он невольно коснулся чего-то большого и твёрдого. Опять кожа, мягкая старая парусина, прохладный металл вроде пряжки поясного ремня… но почему едва ли не на высоте подбородка?

– Ну да, мой это пояс, мой, – пояснил незнакомец, приняв меч, и легонько, вскользь провёл громадными ладонями по его руке. – А циферблат пощупать не хошь?

Орев на его плече опасливо встрепенулся, переступил с лапы на лапу.

– Остер-регись!

– Нет, – заверил он незнакомца. – Разумеется, нет.

– Так эт у тя чо, ворона? Думал, ещё человек. Счас, присяду, а то не дотянешься. Щупай, браток, не стесняйся.

Стиснутая двумя толстыми, жёсткими, точно посох, пальцами и направленная вперёд, его рука коснулась спутанных, жёстких, точно войлок, волос. Ноздри защекотала слабая, но ощутимая вонь скисшего пота.

– Ты носишь бороду, – заметил он. – Я тоже.

Нос незнакомца оказался широким, довольно длинным, скулы – широкими, впалые щёки обрамляла неопрятная косматая грива длиной до плеч.

– Погодь-ка… счас, тряпку сниму.

Пальцы, сжимавшие его руку, на время разжались и вновь сомкнулись на запястье.

– Вот, гляделка моя. Сунь палец.

– Лучше не стоит, – возразил он, однако, не сумев воспротивиться силе, поневоле погрузил два пальца в пустую глазницу.

– И с другой то же самое, чувствуешь?

Рука незнакомца направила его пальцы к другой глазнице.

– Так ты слеп, – сказал он. – Понимаю… понимаю, как это банально, однако очень тебе сочувствую.

– Погодь-ка… счас, только тряпку назад повяжу, – пророкотал незнакомец. – Вот, а теперь и твой циферблат бы пощупать. Сам понимаешь зачем. Ты о моём кой-какое понятие получил?

– Да, – подтвердил он, опасаясь, как бы ему вновь не пришлось ощупывать лицо незнакомца. – Однако должен предупредить, Орев чужих рук не любит. Начнёшь его щупать, скорее всего, улетит.

– Тр-рогать птичка! – возразил ему Орев.

– Его небось за всю жизнь никто ни разу не трогал?

– Тр-рогать птичка!

– Конечно, видал их, уйму видал, пока гляделок-то не лишился… Как его, гришь, по имени? Горев?

– По крайней мере, я зову его Оревом. У моего давнего друга – у того самого, кого я сейчас разыскиваю – была ручная ночная клушица, и звали её именно так. Боюсь, я нарёк эту тем же именем, просто чтоб не придумывать нового. О! К тебе, кажется, полетел, – добавил он, почувствовав, что Орев спорхнул с плеча.

– Ага, на саблюку мою уселся… вот и ладно. Ты, Горев, не молчи, голос подай, ежели вдруг больно будет.

– Больно – нет.

– Ну что ж, – заговорил он, совладав с нежданным уколом ревности, – Орева я представил, а теперь должен представиться сам. Меня зовут Бивень.

– Бивень, стал-быть… и Горев.

– Да, именно, – подтвердил он, почувствовав, как Орев снова уселся к нему на плечо.

– А скажи, браток, меня самого как звать, по-твоему?

– Тебя?.. Да я же с тобой только что встретился, откуда мне знать?

Постукивание возобновилось.

– Слышь-ка, трепаться и на ходу можно, а? Надо же, Бивень… в жизни такого имени не встречал. И Горева тоже.

– Это имя означает «ворон», – пояснил он, широким шагом двинувшись следом за мерным постукиванием меча незнакомца, – а взято из Хресмологического Писания. Кальд Шёлк, мой друг, о котором я поминал, был авгуром, и…

– Горев… Бивень… Шёлк… это тут, стал-быть, обычные имена? Может, мне Хлопчаткой какой-нить тогда назваться?

– Не стоит: это же женское имя, – охваченный смутной тоской, посоветовал он. – Лучше уж нам звать тебя, как мать называла.

– Выродком, стал-быть? Звала, конечно, и по-другому, однако ж…

– Вот оно как… понятно. Да, тогда ты, вне всяких сомнений, прав: здесь, среди нас, тебе лучше подобрать новое имя.

– Эт-точно.

– Итак, ты спрашивал, насколько обычны в наших краях имена Орев, Бивень и Шёлк. Орев – имя весьма необычное: я лично людей по имени Орев не встречал ни разу. Шёлк – тоже довольно-таки необычное, однако не совсем уж неслыханное… ну а Бивень – вполне расхожее.

– О как!

– Здесь, в Вироне, имена для мужчин принято выбирать из названий животных либо продуктов животного происхождения. К примеру, Шёлк – имя мужское, как и Молоко, поскольку шёлк получают из коконов шелковичных червей: сам по себе на деревьях он не растёт. Аддакс, Альпака, Муравьед – имена самые обыкновенные. Нравятся? Выбирай любое.

– Мне б, надо думать, Волом лучше назваться. Наверное, подойдёт. Или Слоном. Как насчёт этих двух, браток?

– В последнем случае нас с тобой примут за родственников, но я не против, – с улыбкой ответил он.

– А ещё каких-нить имён назови?

– Давай поглядим… У Шёлка был друг по имени Чистик. Чистик – это такая водяная птица, хотя об этом тебе, вероятно, известно и без меня.

– Ну тогда мне, наверное, Филином назваться можно. Слепой, будто филин днём… так ведь оно говорится?

– Да, если хочешь, вполне подойдёт, а совы и филины бывают разные – взять хоть тех же сычей. Так о чём я хотел… Одного из друзей Чистика звали Кошак. От слова «кошка», так что это тоже довольно обычное мужское имя. Кошак, кстати, человеком был рослым, изрядной силы, совсем как ты.

– Свин, – пророкотал незнакомец.

– Имя… хор-рошее!

– Прошу прощения?

– Свин, говорю, моё имя, браток. Гореву вон понравилось. Понравилось, Горев, а?

– Свин… нр-равится!

Свин расхохотался – гулко, басовито, явно вполне довольный.

– Слыхал когда-нибудь о слепошарых свиньях, браток?

– По-моему, нет, не слыхал, но, наверное, со свиньями такое случается.

– Вот разживусь гляделками, придётся новое имя подыскивать. К примеру, Орёл или Сокол.

– Прости, я не ослышался? Ты вправду ищешь новые глаза? – удивился он.

– Ищу, браток, эт-точно. С чего, по-твоему, Свин из светлых краёв сюда заявился? Тут, в этом Вироне, гляделки найдутся, браток? Для меня, а? Вирон этот, так ты назвал?.. Он же ж большущий небось? И поблизости где-то?

– Да, Вирон – большой город, столица, а эта земля, и все фермы, и все деревни на пятьдесят с лишним лиг вокруг принадлежат ему либо находятся под его властью. Однако есть ли в Вироне врач, настолько умелый, чтоб восстановить тебе зрение, мне, честное слово, знать неоткуда. По-моему, когда я был там в последний раз – таковых не имелось, однако с тех пор прошло около двадцати лет, так что…

Казалось, Свин его не услышал.

– Всё… выпивки больше – ни-ни.

– Я и сам пью разве что изредка. Немного вина от случая к случаю… но я вот о чём: это же экстраординарное совпадение! Ты, как сам выразился, ищешь глаза? Так ведь я тоже ищу глаза! Только для…

Свин ухватил его за плечо. Вспугнутый, Орев с возмущённым карканьем взвился ввысь.

– А ты ж говорил, гляделки у тя есть?

Огромные пальцы осторожно, с лёгким нажатием, ощупали его глаза.

– И писаное, говорил, читать можешь.

– Да, случается. Только давненько уже не доводилось.

– А хороши гляделки-то, хороши…

Пальцы незнакомца скользнули по скулам, нащупали уголки рта и кончик подбородка в космах густой бороды.

– Экий циферблатик-то милый, а? Небось девки за тобой, браток, гурьбой бегали? Нравился небось девкам, когда помоложе был?

– Правду сказать, только одной.

Постукивание обтянутых кожей бронзовых ножен возобновилось.

– Ага… кому можется, тем не хочется, а кому хочется, уж не можется. Грубый брусок – он, браток, любой топор сточит.

– Ты о тяготах жизни? Да, так и есть.

– Вот и гляделки… ты ж, говоришь, тоже гляделки ищешь?

– Да, глаза для хемы. Есть у меня подруга, хема, служившая со мной, когда я был много моложе, а после ослепшая…

– Прям как старина Свин.

– Да, в точности, вот только она-то – хема. Зовут её майтерой Мрамор, и перед тем, как покинуть Синий, я обещал найти ей новые глаза, если только смогу. А она дала мне с собой один из старых, для образца, только при мне его больше нет.

– Потерял, стал-быть?

– Не совсем. Забрать с собой не сумел. Однако прекрасно помню… вернее, полагаю, будто запомнил, каков он с виду, и очень, очень хотел бы по возможности отыскать пару таких же, исправных, взамен. Понимаешь, майтера была моей наставницей в палестре, учила меня с малолетства… то есть…

– Тр-рёп – нет!

– Не глумись над стариком Свином, Горев. Слышь, браток, ты ж не стал бы для смеху, ради помощи в своих поисках, мне сказки рассказывать, а?

– Разумеется, нет.

– Так и думал. Ты вроде не из таковских. А ещё дружка ищешь, так? Которого Шёлком звать?

– Да, кальда Шёлка. Или патеру Шёлка. Вот его я твёрдо намерен найти и отвезти на Синий. Поклялся, что отвезу, и клятвы нарушать не стану.

– О, вот оно как. А коли тот Шёлк остыл давно?

– То есть умер? Тогда отыщу пару новых глаз для майтеры Мрамор и, если удастся, вернусь домой.

Ответом ему было молчание.

– Свин? Так ведь тебя называть, верно?

– Точно так.

– Скажи, Свин, ты не против, если я ближе к тебе пойду? И если… если порой, на ходу, буду к тебе притрагиваться?

– Ни рожна не видать, да? Ясное дело, притрагивайся скока хошь.

– Да. Да, так и есть. Темнота эта… мрак…

– Мр-рак… любишь!

– Знаю, Орев, знаю. А вот я – нет. В особенности этот. Вот дома – то есть на Синем… Свин, можно я расскажу, как оно там? Разумеется, не с тем, чтоб оскорбить твои чувства… просто, по-моему, мне от этого станет хоть чуточку веселее.

– Синий… он, стал-быть, где-то снаружи?

– Да. Да, так и есть. И там… светит Короткое Солнце. Круглое, золотистое солнце, с течением дня проходящее от края до края неба, а в час затени исчезающее в море. А с ростенью вновь появляющееся из-за гор, взбирающееся в небо, будто человек, карабкающийся на холм из лазоревого стекла. Но прежде чем оно начинает подъём, над круговоротом разносится этакий безмолвный крик…

Добродушный, сердечный смех Свина зарокотал, загремел в темноте, будто дюжина порожних бочек, пущенных кем-то с горки.

– Да, понимаю, глупость сказал, однако ума не приложу, как выразиться иначе. В этот миг весь круговорот, круговорот, называемый среди нас Синим и считающийся нашим, собственным, словно бы приветствует Короткое Солнце буйным радостным воплем… ну вот. Не иначе, опять себя на смех выставил.

Ладонь Свина, вдвое больше его собственной, отыскала его плечо.

– Ничо, браток. Что не шумит, того никто, кроме тя, и не услышит.

Он не ответил ни слова.

– Ну как? Будем товарищами?

– Разумеется. Будем… если ты не против взять в товарищи этакого глупца.

– Скучаешь, стал-быть, по Короткому Солнцу?

– И ещё как! Увидеть бы хоть какой-нибудь свет, хоть огонёк фонаря или свечки – и то на сердце стало бы гораздо, гораздо легче, но солнце… свет дня…

– Эт-точно.

– Должно быть, и ты чувствуешь то же самое. Как я, балда, раньше не сообразил… И если мы встретим кого-нибудь с фонарём, я увижу и свет, и его самого. Да, Свин, даже сейчас, даже в этой ужасной тьме меня не оставляет необычайная благодать! Помолиться мне нужно, Свин! Как жаль, что я не подумал об этом раньше!

Откуда-то издали донёсся волчий вой.

– А эти у вас, в вашем круговороте, есть? – полюбопытствовал Свин.

– Да, разумеется. И обычные волки наподобие местных, и скверволки – о восьми лапах, куда крупней и опаснее. Однако, Свин…

– Чо? Выкладывай всё как есть.

– Когда-то, давным-давно, в том круговороте, на Синем, жили другие люди – и кое-кто из них, может статься, живёт там по сию пору. На глаза нам они показываются нечасто. Многие вообще не видели их ни разу. Называют их у нас Прежним народом, либо Соседями, и детишкам рассказывают, будто существуют они лишь в преданиях, однако я не раз видел их и даже беседовал с ними… но больше, наверное, уже не увижу, поскольку утратил серебристое колечко с белым камешком, оставшееся там же, где и глаз майтеры Мрамор.

– Ого!

– Но как-то раз, в одной из бесед с Соседями, я спросил, как они называли круговорот, наречённый нами Синим, каким именем его нарекли… и мне ответили: «Наш».

– Плакать – нет!

– Прости, Орев…

Попробовав утереть глаза рукавом, он взял шишковатый посох под мышку и полез в карман за носовым платком. Но тут Свин зацепил локтем его ухо, и он, чуть отодвинувшись вбок, вновь начал, подобно Свину, ощупывать посохом дорогу перед собой.

– Вот были у Свина гляделки, – зарокотал его спутник, – так Свин даже не думал ничо искать… не рассказывал он?

– Нет. Расскажи.

Вспомнив окровавленные обрывки носового платка, выброшенные хозяйкой крестьянского дома в мусорный ящик на кухне, он вновь промокнул глаза рукавом.

(«Нет для нас… мм… постоянного места, а? – заговорил Ремора в глубинах памяти. – Ибо нам, смертным, не принадлежит… э-э… ничто вещное. Ничто сущее, э? Что наше – наше лишь временно, временно, а? А после… мм… другой, третий владелец… понимаешь, Бивень? Чувствуешь логику? В конечном… мм… итоге нет у нас ничего, помимо бессмертных богов»).

– Куча девок, жратва да выпивка, – задумчиво пробормотал где-то неподалёку Свин, в отличие от Реморы, совершенно неразличимый в кромешной тьме. – Сроду ничего больше не искал и думал: это вот и есть жизнь…

– Тр-рёп – нет.

– Брось, Горев, Свин спечёт, а ты склюй!

– Говор-рить – нет. Твар-рь – слышать.

– Никак чуешь рядом кого? Слышь, браток, с чего это он?..

Он уже остановился, прислушался, склонив голову набок и перехватив обеими руками шишковатый посох. Казалось, с тех пор, как он воротился в Круговорот Длинного Солнца, повсюду вокруг царил мёртвый штиль, но в эту минуту щеки коснулось дуновение ветра – жаркого, влажного, зловонного.

– По-моему, нас кто-то подслушивает… или старается подслушать, – прошептал он, надеясь, что Свин его слышит.

– О как!

– Тварь… где она, Орев?

– Птичка – видеть, – пробормотал Орев с его плеча.

– Да, понимаю, но где она? Где?

– Птичка – видеть, – повторил Орев. – Пр-рощай, Шёлк.

Висок защекотали перья расправленных Оревом крыльев. Когтистые лапы напружинились, толкнули в плечо, и Орев, громко захлопав крыльями, взмыл ввысь.

– А ворон-то твой прав, браток, – заметил Свин. – Божок тут где-то, Свин чует. Видать, на дороге впереди затаился.

Подбородка коснулось нечто твёрдое. Рука Свина, стиснувшая плечо, казалась огромной, точно отцовская в те времена, когда он был совсем мал, о чём и вспомнил в тот миг с внезапной мучительной остротой.

– Остерегись, браток, тут канава, – хрипло шепнул ему Свин в самое ухо, как только громадная ручища повлекла его в сторону.

Канава оказалась сухой, совсем неглубокой, хотя, не предупреждённый заранее, он вполне мог бы споткнуться и упасть. Почувствовав тыльной стороною ладони лёгкое, нежное прикосновение тонкой ветви, он невероятным усилием воли, вопреки сильнейшему желанию без толку таращиться в непроглядную тьму, окружавшую их со спутником, заставил себя сомкнуть веки.

– Свин? – выдохнул он. – Свин!

Второй оклик прозвучал несколько громче.

– Ась?

– А кто они?

Ответа не последовало, однако огромная рука под тихий шелест листвы повлекла его дальше, в глубину зарослей.

– Орев ответить не пожелал. Что представляют собой эти «боженята»?

– Да цыц ты, – остановившись, прошипел Свин. – Слушай.

Рука спутника снова увлекла его вперёд, и долгое-долгое (вернее, показавшееся ему действительно долгим) время до ушей его не доносилось ни звука – ну разве что прутик под ногой треснет. Вне всяких сомнений, их окружали деревья либо кусты: нащупывавший дорогу посох нет-нет да натыкался на ветку или ствол, а вслед им негромко шелестела, роптала разбуженная Свином листва.

Внезапно шелест сменился переливчатым, мелодичным журчанием, напомнившим языку и губам об изрядной жажде. Подстёгнутый ею, он устремился вперёд, в угольно-чёрный мрак, волоча за собою Свина, и остановился лишь после того, как под подошвами захрустела галька, а вода зажурчала у самых ног. Тогда он упал на колени и, чувствуя, как брючины напитываются благодатной прохладной влагой, нагнулся, ополоснул лицо, попробовал воду на вкус. Холодная, свежая вода показалась ему слаще нектара. Глоток, ещё глоток, ещё…

– Ох-х… хорошо-о-о, – заговорил он. – Я бы сказал, просто…

Широченная ладонь Свина стиснула плечо крепче, и ему сделалось ясно, что Свин уже пьёт, да ещё как – с шумом, с хлюпаньем втягивая и глотая воду.

Напившись, он принялся исследовать ручеёк ощупью, осторожно, как можно бережнее – не взбаламутить бы донный ил.

– Совсем неширокий, – прошептал он. – По-моему, перешагнём без труда.

– Эт-точно.

В хриплом, басовитом голосе Свина явственно слышались нотки страха.

– Однако, пока мы здесь, божку, кто б это ни был, нас не услышать. Думаю, не услышать. Шум воды наверняка заглушит, скроет наши голоса.

Нагнувшись, он поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Совсем недавно я качал воду по просьбе женщины, перевязавшей мне запястья. Прекрасную, по-моему, воду – холодную, чистую, из колодца. Едва не попросил стакан, однако мы собирались поесть, и я рассудил, что не так уж хочу пить… но на деле ни еды, ни питья мне не досталось. Что ж, впредь буду пользоваться любой представившейся возможностью напиться… то есть напиться воды, – добавил он, вспомнив случайно обронённое Свином замечание насчёт выпивки. – Думал, пребывание на Зелёном – там-то пригодную для питья воду найдёшь только в чашах кое-каких листьев, и то только сразу после дождя – меня этому выучило, но вот поди ж ты!

– Птичка – найти, – донёсся сверху голос, превосходящий хрипотой даже голос Свина.

– Орев, ты? Должно быть, да. Что ты такое нашёл?

– Найти… тварь. Тварь – слышать.

– Вот как? Прекрасно. Где же она?

– Показать – нет.

– Орев, мне и не нужно её показывать: я в этой тьме всё равно ничего не разгляжу. Скажи лучше, как её обойти? Идём мы в Вирон – по крайней мере, согласно моим надеждам, уж точно. Где эта тварь… этот «божок»? Стоит на дороге, ждёт нас?

– Стоять – нет. Тварь – сидеть.

– Но где? На дороге или, может быть, рядом?

– На мосту.

– Слышь, Горев, – вмешался Свин, – мы с Бивнем – товарищи, понимаешь? И мы с тобой, Горев, ты да Свин, тоже товарищи, так же ж? Согласен, нет?

– Человек… Хор-роший!

– Не так громко, Орев, – шепнул он и поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Так вот, Горев: Свину надо, чтоб ты сказал, где мы счас. Объясни, а? Тут, поперёк ручейка, ещё дорога, верно?

– Дор-рога – нет.

– Ну так лужок, может, выпас? Может, коровы где рядом найдутся, а? Что скажешь?

– Кор-ровы – нет.

– Тьфу ты! – с досадой проворчал Свин. – Слышь, браток, как Свину из него хоть словечко-то вытянуть? Ты ж его знаешь!

– Сказать: лес, – ответил сам Орев.

– Вот мы где, стал-быть? В лесу, Горев, да? Не, вряд ли!

– В лесу, – твёрдо заверил его Орев. – Шёлк сказать.

– Меня зовут Бивнем, Орев, сколько раз повторять? Бивнем. А знаешь, Свин, по-моему, он прав. Мы в лесу. Возможно, возле опушки.

Сделав паузу, он напряг память.

– Когда я жил в Вироне, к северу от города росли обширные леса. И человек по имени Кровь имел там, в лесах, виллу, подобно многим другим богатеям. И этот лес вполне может оказаться тем самым.

– Пошарил вокруг, браток. Нету деревьев. Ни до единого не дотянулся, и они до меня не смогли дотянуться… аль, может, не захотели?

– Вне всяких сомнений, эти деревья весьма велики и растут довольно редко.

– Вона как…

В эти два слова хриплый, грубый бас Свина ухитрился вложить целую прорву скепсиса.

– Стал-быть, деревья вокруг большие, а, Горев?

– Большой – нет.

– Стал-быть, растут не близко? Одно тут, другое там?

– Все – р-рядом.

– Выходит, Горев может сказать, где они есть, а где нету. Слышь, браток, не против ты его мне одолжить?

Он поднялся на ноги.

– Предлагаю вместо этого следовать по ручью. Как учит опыт, ручьи нередко куда-нибудь да приводят. Пойдём?

– Птичка – идти. Идти Шёлк, – каркнул Орев, усаживаясь к нему на плечо.

– И Свин тоже, Горев, не сомневайся. Все, оба-два, с Бивнем пойдём.

– Тогда давайте идти молча, раз уж ты о боженятах мне рассказать не хочешь, – предложил он, услышав во мраке, как великан, поднимаясь, хрустнул коленями.

– Да нечего о них рассказывать-то, браток. Подумаешь, большое дело! Их Пас шлёт, чтоб людишек наружу, к вам выгонять.

После этого они какое-то время шли без разговоров. Порой кончик узловатого посоха с плеском уходил в воду, порой кончик обтянутых кожей бронзовых ножен негромко постукивал о ствол либо ветку, но чаще всего тишину нарушал лишь хруст и стук галечника под ногами да негромкие, вполголоса, предостережения Орева.

– Видеть – нет, – наконец объявил он.

– Кого, Орев? Божка? Ты хочешь сказать, что больше не видишь его?

– Видеть – нет, – повторил Орев. – Твар-рь – следить. Не следить.

Голос Орева прозвучал необычайно гулко. Направленный вправо и влево, кончик посоха стукнул о камень.

– Да мы в каком-то подземелье!

– Эт-точно, браток.

На слова Свина мрак также откликнулся негромким эхом.

Сощурившись, он бросил взгляд вдаль, в темноту. Казалось, впереди вправду виднеется обширный полукруг, чёрный, но малость светлее всего остального.

– Здесь подземелья повсюду, ты же знаешь, Свин? Подземные коридоры, лабиринты невообразимой длины и сложности, пронизывающие насквозь весь Круговорот Длинного Солнца.

– О как…

В негромких, гулких отзвуках голоса Свина слышались вполне закономерные сомнения.

– Да, и я сам побывал там в давние-давние времена. До посадочных шлюпок, ждущих часа у самой внешней поверхности, иначе не доберёшься. И первый Орев побывал под землёй тоже, с Чистиком и Синелью.

– Др-рянь дыр-ра! Сквер-рная!

– Вот именно. Однако я всем сердцем надеюсь, что ты не ошибся насчёт божка. Он в самом деле нас здесь не видит?

– Да они так-то зла людям не делают… ну разве что изредка, – пробормотал Свин.

– Возможно, мы и сейчас в тех самых подземельях, а если так, вскоре достигнем зала вроде того, где содержались спящие. Клянусь, там, впереди, что-то виднеется!

С этими словами он, не дожидаясь Свина, поспешил вперёд… и остановился, замер, охваченный ужасом пополам с изумлением.

На юг и на север простирались небесные земли во всей своей красоте – нет, даже великолепнее прежнего. На фоне сего величественного зрелища, над мостом, под которым он только что прошёл, возвышались, словно пара холмов, могучие плечи и гладкая куполоподобная голова, способная, целиком заполнив кухню крестьянского дома, где хозяйка перевязывала его раны, растолкать в стороны, обрушить все четыре стены, и, наконец, острые, точно звериные, уши.