Сильвия безотрывно смотрела на остриё клинка и молчала.

Смотрела и молчала.

Казалось, она передумала говорить. Её зрачки расшились от страха, она даже моргнуть боялась. Стальной нож я отложил в сторону, а вот костяной оставил над правым глазом Сильвии. Освободившейся рукой обхватил её под подбородком, пропустил через ладонь кодо и…

…темнота.

Ничего.

Я не увидел ничего, ни одного её воспоминания, будто заглянул в беспроглядный колодец, в чёрный лабиринт из бесконечных стен.

Моё кодо натолкнулось на преграду и вернулось обратно в ладонь.

— Ты не сможешь, — прошептала Сильвия, продолжая глядеть на остриё кинжала. — Ты не увидишь моих мыслей. Скорпион даёт мне защиту от ментальной фильтрации.

— Скорпиона у тебя уже нет.

— Но защита осталась. Ты ничего не сможешь с этим поделать.

— Почему не смогу? Я легко вырежу тебе глаз, а разговаривать ты сможешь и без него.

Сильвия покосилась на меня.

— Если ты сделаешь мне больно, я закричу. А если я закричу, то нас обнаружат, а потом тебя немедленно арестуют. Я скажу, что ты пытался меня изнасиловать. Скажу, что ты извращенец и покушался на кровную сестру. Мне поверят. И знаешь почему? В своё время газеты расплодили про тебя разные слухи… а слухи… слухи, Тео, люди помнят намного лучше чем законы… ты же знаешь.

Её губы дёрнулись в усмешке.

Без действия Печати тёмный плащ, окутывающий Сильвию мраком, исчез, а сняв платье, она осталась в одном нижнем белье и чулках. Если б нас кто-нибудь сейчас увидел, я бы точно не отвертелся.

Только Сильвия не спешила звать на помощь.

— Так чего не кричишь? — спросил я. — Свою же семью боишься? Они ведь не знали, что скорпион у тебя, правда? Они ж тебе голову оторвут, если узнают. Всё верно?

— Не твоё дело, — сквозь зубы процедила Сильвия. Её щёки раздулись от напряжения, правое веко нервно дёрнулось. — Без меня ты Хлою не найдёшь, её здесь нет, и тебе придётся поверить мне на слово… придётся… придётся поверить. Только мои слова и ничего больше.

— Нет уж. Ты не из тех, кому я поверю на слово.

Я отбросил кинжал в сторону.

Сильвия почуяла неладное и задёргалась, вцепилась ногтями мне в плечи, попыталась оттолкнуть ногами, закряхтела от натуги. Пришлось сильнее на неё навалиться и крепко зажать ей рот, пригвождая затылок к полу.

Указательным и средним пальцами я быстро нарисовал на шее пленницы сильную успокаивающую руну. Сильвия тут же обмякла, уронив руки в стороны и перестав сопротивляться.

Я медленно выдохнул и сел рядом, навалившись спиной на перила беседки.

В этот момент неподалёку послышался кокетливый девичий хохоток и бормотанье. Я замер, напряжённо вслушиваясь в голоса, женский и мужской.

— Уверена, вас зовут не Джон. Признайтесь, ведь так?

— Признаюсь. Да и вас вряд ли зовут Беатриса, угадал?

— Угадали. — Девушка снова засмеялась.

— Но ведь это нисколько не мешает нашему знакомству, правда?

— Нисколько… Джон.

Показалось, что мужской голос мне знаком. Чёрт, неужели это Дарт? Ну вот надо же было ему притащиться именно сюда.

— Джон… подождите, — выдохнула девушка уже совсем близко. — Мне кажется, вы торопитесь… Джон… ох боже… вы торопитесь…

— Нет, это я ещё очень медлю.

Точно. Дарт Орриван.

Зашуршало платье, и девушка сладко простонала:

— Застёжка левее… ещё левее… да… но вы всё же торопитесь…

Я прикрыл глаза и произнёс ментально, обращаясь к Дарту:

— Вали отсюда, старик. Тут уже занято.

Дарт меня услышал. Он настолько хорошо меня услышал, что не сдержался и заорал:

— Ай! Господи! Вот это оглушило!

— Джон? — запаниковала девушка. — Джон? Что с вами?

Дарт прокашлялся и выдавил:

— Знаете, меня оглушило… от вашей красоты. Когда я увидел вашу красоту, то… э-э… меня оглушило, да. Чёрт… до сих пор в ушах звенит.

— Ох, Джон, вы так чувствительны.

— Сам порой удивляюсь, насколько я чувствителен. И, знаете, Белла…

— Беатриса.

— Да, точно… Беатриса… — Дарт опять прокашлялся. — Знаете, всё-таки я действительно слишком поторопился. Давайте просто прогуляемся? Вы не против пройтись по аллее?

— Конечно. Давайте прогуляемся, тут ведь так красиво. Но лучше вам запомнить, где застёжка.

Девушка опять засмеялась, Дарт подхватил её смех. Голоса отдалились, и я с облегчением выдохнул.

Надо было быстрее решать загвоздку, пока сюда не явилась другая парочка с желанием уединиться.

Сильвия находилась не в полной отключке, а в полусознании, но ни говорить, ни двигаться не могла. В таком состоянии я бы мог увидеть её воспоминания, главное, суметь до них добраться, и у меня возникла идея.

Если Печать со скорпионом даёт защиту от ментальной фильтрации тому, кто носил эту самую Печать, то вполне возможно, что эффект защиты уходит только тогда, когда перстень надевает кто-то другой.

Это была всего лишь догадка, но проверить не помешало бы.

Я вынул из кармана пиджака перстень и провёл пальцем по изображению скорпиона. От соприкосновения с тёмной реликвией жжение пронеслось по всей руке.

Что же со мной будет, когда я надену Печать? Надеюсь, не потеряю сознание, как после паука, или не сдохну от боли.

Я осторожно взял перстень двумя пальцами.

И тут услышал голос Софи.

— Нет, Рэй, не стоит этого делать, — она бесшумно вошла во мрак беседки. — Ты готов рискнуть всем ради того, чтобы узнать, где Хлоя? Ты столько боролся, чтобы вот так похоронить свою свободу? Есть риск, что я не смогу снять с тебя Печать. Ты осознаёшь, что делаешь? Рэй, ты осознаёшь?

— Осознаю, Софи, — кивнул я. — Если что, будьте готовы отрубить мне палец или даже руку. И сделайте так, чтобы к беседке больше никто не сунулся.

Софи помолчала.

— Хорошо, — наконец ответила она, развернулась и исчезла так же незаметно, как появилась.

Я бросил прощальный взгляд ей вслед и без промедления надел Печать на указательный палец левой руки.

* * *

Как только перстень оказался на моей руке, прозвучали четыре глухих щелчка.

Из внутренней части кольца один за другим выскочили шипы и пронзили палец до самой кости.

— Ч-ч-ёрт… мать её… мать её… — Я прижал руку к животу и стиснул зубы, заставляя себя заткнуться.

Печать впилась в меня намертво. По руке потекла кровь.

На людей реликвии не действовали так жутко, как на меня. С другой стороны, полноценный чёрный волхв вообще не смог бы надеть на себя ни одну из Печатей, а я мог, хоть и с адской болью.

Оставалось только стерпеть, а терпеть я умел.

Возможно, не так хорошо, как Херефорд, но умел.

Я убрал руку от живота и оглядел себя. Кровь уже успела обильно запачкать жилет, но это было не так важно. Моя левая рука превратилась в полупрозрачную тень, а через несколько секунд и всё остальное тело провалилось во мрак, будто покрылось им, как панцирем.

Боль в пальце исчезла.

Я легко поднялся на ноги. Быстро и ловко, да ещё и с ощущением, что не чувствую собственного тела. Будто притяжение к земле для меня уменьшилось вдвое, а сам я превратился в привидение или духа, в неясный образ.

Поверх смокинга на мне появился теневой плащ, нижнюю половину лица теперь скрывала повязка. Предплечье левой руки стягивал серый ремень с ножнами.

А неплохо.

Я поднял с пола стальной нож и сунул его в теневые ножны, однако ничего не получилось. Клинок никак не хотел в них держаться, его выбрасывало. Тогда мой взгляд упал на лежащий у ног кинжал из слоновой кости.

Так вот почему Сильвия пользовалась именно им — обычную оружейную сталь скорпион не принимал.

Я взял костяной кинжал, и тот легко вошёл в ножны, закрепившись в них, как влитой. Отлично. Теперь пришло время проверить свою догадку насчёт снятия защиты от ментальной фильтрации.

Стянув маску с глаз, я убрал её в карман пиджака под плащом, после чего снова склонился над Сильвией.

Моя правая ладонь легла на её лоб, влажный и горячий.

Кодо пронеслось по руке и проникло в тело Сильвии, свободно и пластично. Значит, моя догадка оказалась верной — не зря я рискнул и надел Печать. Сменив хозяина, перстень снял защиту с предыдущего владельца.

Я прикрыл глаза, погружаясь в память Сильвии.

Проник так глубоко, насколько позволял мой навык ментального чтеца.

Темнота.

Выдох…

…кто-то ударил меня по лицу, не сильно, но неприятно.

— Ты совсем дура?! Ты зачем это сделала?! Кто тебя просил? Это покушение на наследника! Ты в своём уме?

Кожа горит от пощёчины, и я прижимаю к лицу ладонь. Всхлипываю от обиды, потом ещё раз, уже громче, со стоном боли, не сдерживаю слёз и шепчу:

— Тео, прости. Тео, я думала, так будет лучше. Думала, что всё получится, и ты будешь доволен. Я не знала, что он проверяет еду на своём псе. Откуда я знала? Я не знала, Тео…

Сквозь пелену слёз я смотрю на младшего брата Теодора. Разъярённого, как дьявол, с покрасневшей от злости физиономией.

Он ещё молод, но уже настолько властен, порочен и жесток, что даже Георг рядом с ним кажется образцом добродетели.

Они с детства ненавидели друг друга и боролись за благосклонность деда, но Георгу повезло больше. Его отец Фердинанд имел вес при дворе, а Гораций вечно отсиживался в тени. Теодору приходилось самому себя отстаивать. И чем больше он старался, тем сильнее отдалялся от семьи и более жёстким становился, ненавидя всех вокруг.

А теперь Теодор ненавидит и меня.

Я тоже себя ненавижу. Дура! О чём ты думала, Сильвия? Ты всё испортила! Пресвятая Дева, ну почему всё так вышло? Хотела помочь брату, а что получилось? Георг не просто остался жив, он ещё и догадался, кто его пытался отравить…

Дверь в кабинет неожиданно распахивается.

На пороге стоит Георг, за ним — его отец Фердинанд и целый отряд охраны.

— Сильвия, зря ты это сделала, — чеканит слова Георг, переступая порог кабинета. — Ты надеялась, что я не вычислю отравителя? Ты одна на кухне сегодня крутилась. Одна из тех, кто хотел бы моей смерти. А теперь тебе придётся отправиться в тюрьму. Судить тебя будут за покушение на наследника и, скорее всего, приговорят к казни. Закономерный финал.

Я отшатываюсь от него, но меня окружают солдаты.

Фердинанд молча ухмыляется — он на всё готов, чтобы его сыночек сел на трон, даже жизнь отдаст, если понадобится. Так и пусть горит в аду, сволочь.

— Вообще-то, Сильвия исполняла мою просьбу, — вдруг чётко и громко произносит Теодор. — Это была моя идея. Мне очень жаль, Георг… мне очень жаль, что вместо тебя сдох твой пёс.

Георг резко поворачивает голову в сторону Теодора и щурится.

— Твоя идея?

Он удивлён, даже ошарашен. Не тем, что Теодор попытался его отравить, а тем, что он признался, взяв мою вину на себя.

Фердинанд качает головой и смачно хмыкает.

— Допрыгался, Тео. И что теперь тебя ждёт, знаешь?

— Ничего, — просто отвечает Теодор.

Ему совсем не страшно: глаза блестят превосходством, губы кривятся в усмешке.

— Я ведь тоже наследник, как и Георг. Предлагаю всё решить не судом, а дуэлью. Если, конечно, Георг не боится.

— Да кто тебя боится, слабак? — вскидывается Георг.

— Тихо! — Голос Фердинанда оглушает кабинет. — Охрана, выведите Сильвию!

— Нет! Тео! — Я отталкиваю от себя солдата и кидаюсь к брату. Обнимаю его крепко-крепко и шепчу: — Тео… не надо… Тео, пожалуйста…

Он молниеносно вкладывает мне что-то в руку и отталкивает.

— Выйди!

Я никогда не забуду его лицо в тот момент: решительное, злое и в то же время обречённое.

Он уже знал, что Фердинанд не простит ему покушение на своего сына. Фердинанд никогда ничего не прощал и мстил особенно жестоко — об этом знали все. Знал и Теодор.

Меня выводят за дверь кабинета, но я так и не решаюсь разжать кулак и посмотреть, что в последний момент передал мне Теодор. Стою у стены, как истукан, а слёзы беспрестанно льются по щекам.

За дверью слышится звон клинков.

Значит, дуэль.

Георг согласился на поединок вместо суда. Он знал, что Теодор плохо владеет холодным оружием, и не боялся проиграть.

Я прижимаю кулаки к груди, склоняю голову и начинаю молиться. Только бы он остался жив. Господи, сделай так, чтобы он остался жив. Я молюсь так жарко и неистово, что не замечаю, как проходит время. Прихожу в себя, только когда мимо меня по коридору проходят Георг и Фердинанд. За ними устремляется охрана, а я остаюсь одна, никому не нужная.

— Тео! — Я врываюсь в кабинет и вижу лежащего на полу Теодора.

Живого. Слава Богу, живого.

Он смотрит в потолок и прижимает скомканную скатерть к ране на шее. Ткань насквозь пропиталась кровью, по руке багровые потёки, но, кажется, брата это не особо волнует. Он смотрит в одну точку перед собой.

— Фердинанд не дал Георгу меня прикончить, — шепчет он с ненавистью, — но пообещал, что я ещё пожалею, что родился на свет. Сказал, я даже не представляю, что меня ждёт.

— Тео, прости… прости, бога ради. Это всё из-за меня.

Я опускаюсь рядом с ним на пол и только сейчас вспоминаю, что в руке всё ещё держу вещицу, которую брат отдал мне перед дуэлью.

С замиранием сердца разжимаю занемевшие пальцы.

На моей ладони лежит золотистый перстень. Невероятно красивый, завораживающий своей необычностью. На его внешней стороне изображён скорпион с крупным жалом. Не знаю почему, но он внушает страх.

Вот теперь Теодор поворачивает голову.

— Никому про него не говори. Слышишь, Сильвия? Никому и никогда. Если кто-то из семьи узнает, что эта штука у меня, её отберут… её сразу же отберут. А я не хочу, чтобы Печать досталась Георгу или дяде.

— Откуда это у тебя? — Я не свожу с кольца глаз, хочется даже надеть его, хотя перстень слишком массивен для женской руки.

— Украл у Херефорда. Он ни за что не догадается, кто обворовал его тайник, да и открыто выяснять не будет, потому что если дед узнает, какую ценность хранил у себя Херефорд, его кинут к остальным волхвам, а он туда ой как не хочет. Он будет землю жрать, но туда не пойдёт. Верный пёс Рингов припрятал ценность от самих же Рингов. Да за такое ему светит только вечное заточение.

По спине проносится холод.

Херефорд внушает мне ужас даже больше, чем дядя Фердинанд. Зачем такого опасного волхва держат при дворе? Тадеуш совсем сошёл с ума.

Я провожу пальцем по рисунку скорпиона на перстне.

— Тео, но я всё же не пойму… что это?

Теодор отворачивается от меня и снова смотрит в потолок.

— Это то, что возведёт меня на трон, сестра. Сохрани перстень у себя, пока Фердинанд за мной наблюдает. Мало ли что. И поклянись, что никому не скажешь. Никому из нашей дрянной семейки. Поклянись, Сильвия. Поклянись.

Я до боли сжимаю перстень в кулаке.

— Клянусь, Тео. Никому из нашей семьи. Никому. Никто не узнает…

Меня внезапно вырывает из воспоминания и швыряет в другое.

Снова темнота.

Снова выдох.

Снова пощёчина…

— Сильвия, приди в себя! Протрезвей уже! Сколько можно в себя заливать? Оставь стакан! Оставь! Дай сюда!

Из круговерти пространства на меня смотрит Фердинанд. Ненавижу его, всей душой ненавижу. Мечтаю, чтоб он поскорее сдох.

— Теодор нашёлся, — сообщает дядя.

И я как будто перестаю его ненавидеть.

Эта новость… она настолько прекрасна, что перехватывает дыханье. Я закусываю губу, чтобы сдержать слёзы. Рука, держащая стакан с виски, дрожит, и ледышки бренчат о стекло.

— Дядя… я так рада, дядя. Господи, неужели его нашли? Как он себя чувствует? С ним всё хорошо?

Фердинанд моей радости не разделяет и не отвечает на вопросы. Он вздыхает и добавляет сухо:

— Поедешь в Ронстад в составе делегации.

— Куда? — Я хоть и пьяна, но прекрасно понимаю, что означает слово «Ронстад». — Зачем мне в Ронстад? В составе какой делегации? Я же так далека от политики, дядя.

— Вот поэтому и поедешь. На опознание Теодора. Его труп нашли вчера в местном канале. Убит адептами.

Я ничего не успеваю сказать — земля уходит из-под ног. Последнее, что я помню, как бьётся стакан, и кусочки льда глухо перекатываются по паркету…

Опять темнота.

Опять выдох…

…и вот я смотрю на спящего Теодора. Он будто снова жив для меня, но это не он. Самозванец в его теле. Он позорит имя моего брата, он никогда не станет настоящим Теодором Рингом, никогда.

Перстень со скорпионом надет на мой палец и защищает меня от атак, делает бесшумной и ловкой, будто это сам Тео вновь оберегает меня, восстав из мёртвых.

Как жаль, что Теодор не успел воспользоваться Печатью хотя бы раз в жизни. Как жаль. Зато есть я, и я использую перстень за нас двоих, обрушив гнев на всю свою семью.

Самозванец спит крепко, он слишком устал после дуэли с Георгом, да и на любовные утехи с рунной ведьмой силы потратил. Она сопит рядом, приткнувшись виском к его плечу.

Ради неё самозванец будет делать всё, что я скажу, если, конечно, вернётся из Змеиных пещер. Моя идея насчёт них неожиданно понравилась Тадеушу, хотя обычно он мои идеи ни во что не ставит, а тут, надо же, заинтересовался…

…Меня опять выхватывает из воспоминания.

Спальня Теодора внезапно меняется, рушится в сознании и превращается в одну из пыточных камер для адептов.

Красные шершавые стены с напылением из дериллия, полумрак и холод.

Посередине стоит Дева Справедливости — специальное устройство для отсечения головы.

Широкий нож с косым лезвием свободно ходит в горизонтальных пазах и приводится в движение рычагом. Тяжёлый груз на одном конце рычага толкает нож, и тот с высокой скоростью несётся прямо обездвиженной жертве в голову.

Смерть обычно мгновенная, зато ожидание смерти — пытка.

Заключённый не знает, когда сработает рычаг, потому что тот находится за перегородкой, там, где охрана.

И эта камера — всего лишь крошечная часть знаменитого Красного Капкана. Вот если б сюда согнать весь Ронстад, всех адептов, от самых маленьких детей до самый дряхлых стариков. Убить их всех, не жалея на это ни сил, ни времени, вот тогда бы Дева Справедливости сотворила действительно справедливое дело.

В эту самую минуту, на моих глазах, к Деве Справедливости два охранника ведут девушку в серой тюремной робе.

Пленница еле стоит на босых ногах и почти не воспринимает реальность.

Красивая. У самозванца, похоже, слабость к блондинкам.

Девушке разводят руки и ноги и приковывают к стене кандалами из дериллия. Её голова падает на грудь, волосы закрывают лицо. Один их охранников хватает её за волосы на затылке и приподнимает голову, осматривая и ухмыляясь:

— Какая славная мордашка… а, Боб? Как тебе?

— Не трогать! — Мой голос зол и холоден. — Если хоть пальцем кто-нибудь из вас её тронет, сам перед ножом встанет. Ясно всем?

— Ясно, мэм. — Охранник мгновенно оставляет девчонку и шагает назад.

Второй тоже отходит подальше.

Оба бугая смотрят на меня.

— Следите за рычагом. Я буду приходить сюда только одна. Если приду в сопровождении, сразу спускайте нож. Ясно? Сразу спускайте нож.

— Ясно, мэм.

— Никого, кроме меня, в камеру не впускать. Только я, только одна. И ещё раз повторяю для особо тупых: девчонку не трогать. Если всё выгорит, я сама вам её отдам.

Парни косятся на пленницу, ухмыляются.

— За камерой в одну смену будут следить тридцать человек. Я отправлю к вам агента Ховарда. Он возьмёт управление на себя. Дежурить посменно, по три группы. Пятеро в камере, пятеро у рычага, десять в соседней камере, ещё десять у входа. Каждые четыре часа смена меняется. Инструктаж окончен. Ховард подкорректирует, если надо. За работу.

Стража спешит удалиться за перегородку, а я подхожу к девушке и точно так же, как один из охранников, хватаю её за волосы на затылке, приподнимаю ей голову и заглядываю в глаза.

— Интересно, сколько человек он убьёт ради тебя? Для начала закажу ему двоих, но, возможно, прибавлю ещё несколько.

Она смотрит на меня и шепчет, еле шевеля губами:

— Ты пожалеешь… идиотка…

Ну какая же дура. Моя рука сама собой хватает её за горло.

— Не надо мне угрожать, когда стоишь перед ножом Девы Справедливости. Ты ничего мне не сделаешь.

Ведьма пялится на меня, не отводя бешеного взгляда.

— Я, может, и не сделаю, — хрипит она и улыбается. — Зато он сделает. Ты даже не представляешь, с кем связалась.

Я бью рунную тварь по лицу. Еле сдерживаюсь, чтобы самой не спустить нож и не отсечь голову этой заносчивой сучке.

Она пристально смотрит на меня, так пристально, что я тону в её ведьмовских глазах, погружаюсь в темноту и прохладу. Запах пыточной камеры вдруг сменяется ароматом садовых цветов и влажной листвы…

…На этом меня вышвырнуло из воспоминаний Сильвии, и впервые было так болезненно покидать чужую память.

Я убрал ладонь с её лба и поднялся, посмотрев на девушку сверху вниз.

Сильвия постепенно приходила в себя после действия руны. Повела плечами, глубоко вдохнула, открыла глаза и, увидев меня, чуть не заверещала от испуга, но сдержалась и зажала рот сама себе.

— Господи-Боже… — пробубнила она в ладонь. — Ты надел Печать?..

— Одевайся. Прогуляемся.