Глава 9

Средняя школа номер три стояла в глубине квартала, за чахлым сквером, где летом сажали бархатцы и гладиолусы, а к ноябрю оставались одни чёрные прутики в мёрзлой земле, и была она вся из того же силикатного кирпича, что и половина Колокамска, — трёхэтажная, с широкими окнами, с крыльцом в четыре ступени и с вечно приоткрытой форточкой над входом, из которой тянуло знакомыми запахами столовой — тушеной капустой, сладковатым ароматом сухофруктов для компота и жареными в масле пирожками.

Внутри было тепло до одури, — так топят только в школах и в больницах, где боятся, что кто-нибудь простудится и придётся отвечать. Лиля, войдя, сразу расстегнула куртку, потому что стоять одетой в школьном коридоре и потеть в собственной шапочке с помпоном было выше её сил. Пахло, как пахнет во всех школах Советского Союза одинаково: мастикой для пола, сырой тряпкой, хлоркой из-за угла, где уборные, подгоревшим молоком из столовой в другом конце коридора и прочим, знакомым каждому кто хоть раз ходил в советскую школу. По правой стене шёл стенд с плакатами о том, что средняя школа номер три выиграла в социалистическом соревновании, стенд с лицами отличников и выдающихся выпускников, экран успеваемости, плакат гражданской обороны и конечно же стенгазета с нарисованным фломастером большим зеленым кактусом, который держал в руках молнии и поражал ими хулиганов, двоечников и старшеклассников, что взяли моду курить за школой. Кактус был большой, зеленый и очень сердитый, так что Арина, проходя мимо — покосилась на него с уважением.

— И почему все школы одинаковы? — задалась она вопросом. — Вот у нас в Химках школа точь-в-точь, я как будто в двести двадцатую среднюю вернулась, даже планировка одна и та же… Лиль, а у тебя школа такая же была? — догнала она Лилю и потянула ту за рукав.

— Не, у нас школа в бывшем здании немецкого женского монастыря была, там все по-другому… но сейчас новую построили, такую же как эта. — откликнулась Лиля, вертя головой по сторонам. — По-моему вот сюда идти надо… я не запомнила. Последний раз я здесь была еще когда Витька физруком был.

— Это когда ты к нему в класс через окно залезла? Мне Ксюшины подружки рассказывали, говорят что все мальчики из класса в тебя влюбились сразу же.

— Это потому что я такая ловкая?

— Это потому что ты на стол к нему уселась в короткой юбке и по-турецки, скрестив ноги! Всему классу все видно было!

— … ну, в конце концов это школа, узнали что-то новое — считай научились. А, вот сюда… — и они двинулись дальше, свернув направо по лестнице.

Кабинет был на втором этаже, в конце коридора, предпоследняя дверь, крашенная той самой ядовитой светло-коричневой краской, которой красят все двери во всех учреждениях, и с табличкой, привинченной чуть криво, — кто-то когда-то вешал в спешке, а перевешивать было уже некому или лень.

Внутри горел свет — не весь, а только две лампы над учительским столом, — и оттого дальняя половина класса оставалась в полумраке, а окна из прозрачных стали чёрными зеркалами, в которых отражался тот же самый класс, только перевёрнутый и слегка мутный, и вот в этом отражённом классе, если долго смотреть, можно было увидеть саму себя — стоящую в дверях девушку в спортивной куртке с птицей на спине, с сумкой через плечо и с растрёпанными после шапки волосами.

Парты стояли в три ряда — обычные, двухместные, деревянные, исписанные шариковой ручкой. Стулья были подняты и поставлены на парты ножками вверх, — дежурные уже вымыли пол, и он ещё блестел влажными полосами, и от него шёл тот самый запах мастики, — и только один стул, у второго ряда, стоял на полу, отдельно, как будто кто-то на нём только что сидел и вышел на минуту.

За учительским столом сидела молодая женщина в красном пиджаке и белой блузке, с черными волосами, убранными в высокую прическу и с сережками в виде маленьких парусников в ушах. Очки в тонкой, позолоченной оправе, дамские часики на запястье, одного взгляда на нее было достаточно чтобы понять, что она — совсем не похожа на большинство серых школьных «училок», она из тех, кто всегда выглядит модно и привлекательно, из тех, по кому сохнут все старшеклассники школы и поворачивают головы вслед родители, мамочки — с возмущением во взгляде, а отцы — с любопытством и заинтересованнстью.

Она подняла голову, отрываясь от писанины в журнале, увидела вошедших и моргнула. Отодвинула журнал и встала из-за стола.

— Лиля! Вот ты и пришла! — сказала женщина и парусники в ее ушах качнулись. — Проходи, проходи! Как там Ксюша дома? Все ли у нее в порядке?

— Добрый вечер, Альбина Николаевна. — кивнула Лиля, подходя к столу и поздоровавшись с учительницей за руку, по-деловому. — Да вроде все у нее хорошо, она умная девочка. Это я хотела узнать, как у нее в школе.

— Вот я как раз тебя и позвала чтобы обсудить. — говорит Альбина и поворачивает голову к Арине, словно бы задавая немой вопрос.

— Ах, да, это — Арина Железнова. Она моя подруга и коллега по команде. Арина — это Альбина Николаевна, она классная руководительница Оксаны.

— Здравствуйте. — говорит Арина, пожимая руку учительницы. Рука оказалась сильной и горячей. — Приятно познакомиться.

— У меня от нее секретов нет, Альбина Николаевна. — предупреждая следующую реплику говорит Лиля. — Вы можете все сказать при ней.

— А должны были быть. — вздыхает Альбина Николаевна. — Ты каждый раз меня поражаешь, Лиля. Впрочем, ладно. Зачем я тебя вызвала, знаешь, в последнее время оценки у Ксюши…

— Двойки получать стала? Уж я ей! — грозится Лиля, а Арина про себя думает, что ничего эта Лилька Ксюше не сделает, она ей не как мама и даже не как старшая сестра, а как равная с равной себя ведет, даже не ругает ни за что. Была бы другая — распустилась бы и избаловалась, но Ксюша не такая. Слегка колючая, худощавая, всегда настороже немного… такая не разбалуется.

— … да нет. Наоборот, лучше учиться стала… — вздыхает Альбина Николаевна.

— Лучше стала учиться? Ну так это же хорошо! Хорошо же, да? Арина? — Лиля

— Если стала учиться лучше — это лучше. Лучше, чем хуже. — авторитетно заявляет Арина. — Ведь так?

— Учеба — это ладно. — Альбина поводит плечами. — Ты же помнишь ее отчима, Лиль? Откуда мы ее взяли? Получается, что она всегда хорошо могла учиться, да дома ей возможностей таких не давали, а сейчас она с тобой живет, вот и выправила оценки. С девочками в классе легче стала общаться, в редколлегию нашей стенгазеты записалась и даже статью сама написала «О влиянии успеваемости на успехи пятилетки».

— Это плохо. — кивает Лиля, потом хмурится. — Вернее — хорошо. То есть было у нее плохо, а сейчас хорошо же? У нее своя комната, она в зале занимается, я всегда вечером на цыпочках хожу, чтобы не отвлекать, а когда мы с девчатами чего-то отмечаем, то я больше к себе никого не зову, к ним хожу. Вот в крайний раз у Арины дома отмечали, у нее особняк целый. А у Ксюши свое рабочее место есть, одежду я ей на складе спецзакупа достала нормальную, да и у нас с ней почти один размер, разве что она худенькая больно, но куртки мои она вовсю носит или кроссовки.

— Вот это и проблема. — вздыхает Альбина. — Ксюша стала очень хорошо одеваться, Лиль. Она в школу в «дутиках» приходит и в «адидасах», в джинсах и часы у нее электронные на руке, твои?

— «Монтана»? Ну я ей подарила, а что?

— Не должны подростки так одеваться, Лиль. Слишком много вопросов вызывает, люди всякое подумать могут. Сама понимаешь, девочка из неблагополучной семьи, сейчас с родителями не живет… а недавно прямо в школу магнитофон принесла!

— А чего они подумать-то могут? Это я ей все подарила, а у меня купоны в спецзакуп, у нас же команда Комбината, Соломон Рудольфович о нас заботится! И часы оттуда и магнитофон! Подумаешь, у нас у всех магнитофоны есть.

— У Синицыной нету. — напоминает Арина. — Он ей не нужен, она музыку не слушает, она на машину копит.

— Разве что у Юльки…

— Да не в магнитофоне дело! — сердится Альбина. — Лиля, ну как ты не понимаешь, девочка слишком уж… расцвела. Она с какими-то парнями начала у школы встречаться! И ладно бы с ровесниками, а то какие-то птушники с Негритянки втроем ее после школы ждут! Взрослые совсем, по сколько им там лет уже, по двадцать наверное!

— Ого. — моргает Лиля. — А она мне ничего не рассказывала…

— Вот-вот! Сегодня не рассказала об этом, а завтра — о том! Вот так от рук и отбиваются! Это же получается…

— Здорово! — улыбается Лиля.

— В смысле? — хмурится Альбина.

— Ну здорово что у нее теперь друзья и среди взрослых птушников с Негритянки есть. — поясняет Лиля. — Я ни разу с птушниками с Негритянки не знакомилась, они, наверное, интересные…

— Ты что, дура? — косится на нее Арина. — Я тут не местная и то знаю, что с негритянскими каши не сваришь, это ж социальное дно, Бергштейн.

— Так и я не местная, я ж с Кёника. А на Негритянке толком и не была… надо будет пройтись там сегодня вечером.

— Совсем отбитая? Там тебя и закопают.

— Никто меня не закопает, я бегать умею.

— Лиля! — строго прерывает их Альбина и поправляет очки. — Что делать будем? Надо предпринимать меры. Ты сегодня с ней поговори и все выясни — кто такие и что у них за отношения. И чтобы перестала с ними дружить.

— Мне кажется это неправильным. — осторожно говорит Лиля. — Говорить, чтобы дружить перестали. А вдруг у них любовь?

— Ты чего⁈ Не может быть любви между шестнадцатилетней девочкой и здоровенным дылдой из ПТУ! Он уже взрослый!

— Говорят у Гёте в девяносто была шестнадцатилетняя любовница… — задумчиво говорит Арина. — Правда я уверена, что старик ей просто приплачивал чтобы она всем так говорила…

— У Достоевского и Анны Сниткиной было двадцать пять лет разницы. — добавляет Лиля. — А между Менделеевым и Поповой — тридцать четыре. Пикассо своей жены на сорок лет старше был.

— А ты откуда знаешь это все? — моргает Арина.

— Так ты сама мне эти примеры и приводила, когда хотела с Витькой…

— Лилька! — Арина вспыхивает и зажимает рот Лиле. — Заткнись! Помолчи!

— С Витькой? Вы имели в виду Виктора? — прищуривается Альбина. — Значит и тебя этот гад обаял, Арина? Как? Ты же звезда национального спорта, ты же столичная штучка, у тебя поклонников полно, как этот негодяй умудряется вообще?

— Ничего он не умудряется! — Арина отводит взгляд в сторону. — Это… недоразумение, вот.

— … мфхфх!

— Ой, извини. — она отпускает Лилю и та вытирает рот рукой, смотрит на Арину с подозрением.

— Вечно ты, Железнова, руки распускаешь. — говорит она. — Я бы и не сказала никому что ты с Витькой… мфхвх!!

— Мы пойдем, пожалуй! — говорит Арина, не отпуская Лилю. — Поздно уже. Лиля все поняла, с Ксюшей поговорим, часы с магнитофоном отберем, птушников отвадим. До свидания.

— Д-до свидания. — моргает Альбина Николаевна, глядя как Арина пятится к двери, удерживая Лилю так, как будто она только что заложников в банке взяла и требует выкуп, переговорщика и вертолет.

Уже в коридоре Арина отпускает Лилю и толкает ее в плечо.

— Ты чего, Бергштейн⁈ — шипит она на нее. — Это же секрет! Ты вообще слово «конфиденциальная информация» понимаешь⁈

— Это же два слова. — отвечает Лиля, снова вытирая рот. — У тебя ладошка изнутри соленая, ты что орешки ела?

— Нельзя людей лизать!

— Нельзя людям рты закрывать. Все-таки ты такая же тиранка, как и Машка, чуть что сразу мне рот затыкать, а у нас между прочим на апрельском пленуме ЦК КПСС новый генеральный секретарь гласность провозгласил, вот. А ты руками своими ко мне лезешь, тиранка.

— Нет такого слова! Есть «тиранша»! Тирада… и вообще, слово «тиран» не склоняется! Тиран — всегда мужик!

— А это уже шовинизм по половому признаку. Тиран еще как может быть женского пола, вот как Маша Волокитина или Светка Кондрашова. Иногда и Юлька тоже может, но только иногда. А Витька и не тиран вовсе, он мягкий слишком, я ему в тот раз говорю — ты меня свяжи и не развязывай, как бы я тебя не умоляла, а он все равно отвязывает, стоит только попросить… наверное надо стоп-слово менять, а то «Пожалуйста» слишком очевидное…

— Слушать ничего не желаю! Опять вы непотребствами занимаетесь! А ну как про вас в комитете спорта узнают⁈

— А они не знают еще? Надо бы зайти… рассказать…

— Тьфу на тебя, Бергштейн! Я не знаю когда ты шутишь, а когда нет!

— Я никогда не шучу, я — очень серьезная девушка. Пошли по Негритянке пройдемся?

— Вот еще! Зачем?

— Ну, мне бы с Паштетом и Апельсином поговорить, может Малой знает где их искать… — говорит Лиля. — Мозги им вправить чтобы у школы Ксюху не ждали, они чего не понимают, что палятся? Тоже мне Ромео и Джульетта, одна из средней школы номер три, а другой из пятьдесят шестой фазанки… я больше Витьку в дипломатические переговоры вовлекать не буду, в прошлый раз он там дел натворил, на андеграудной тусовке в районе морды набил всем подряд, парней запугал, так что теперь я сама, а то еще сломает кому-нибудь ногу… С Ксюхой тоже надо бы порешать, я понимаю, что ей Апельсин нравится, потому что он не совсем конченый и даже за культуру поговорить может и вежливый когда захочет, но все же гусей дразнить не надо. Пусть свои половые драмы прекращают… ну или прячут хорошо.

— А… кто такие Паштет и Апельсин? И откуда ты их знаешь? — интересуется Арина. — Ты что же, оказывается скрывать тайны все же умеешь⁈ Лилька⁈ А почему ты тогда про меня все всем рассказываешь⁈ Ах ты…

— Во-первых Паштет — это Павел Мельников. Погоняла… ну или погремуха у пацана от имени, Паша — Паштет. Апельсин — Вован, Володя Петров, у него рыжая шевелюра, за версту видать, потому так и прозвали. А третьим с ними обычно Малой трется, белобрысое чудо, оторви и выбрось. Вот он, кстати, точно Негритянский, а Паштет и Апельсин — слободские. Со Старой Слободы, там, где раньше церковь была, а потом клуб построили.

— И откуда ты все знаешь⁈ Ты же не местная тоже!

— Так, а чего тут знать? — пожимает плечами Лиля. — Все это знают. Как мне Ксюша про Паштета и Лизку рассказала, так я сразу справки навела. Нормальные вроде пацаны, ничего такого за ними нет, ну я на всякий случай с Паштетом и Апельсином стрелку набила и по понятиям им раскидала что если они Ксюху обидят, то я им глаз на жопу натяну и…

— Офигеть! Ты такая классная! Ты оказывается еще и уголовница, Лилька!

— Никакая я не уголовница… так, по фене немного ботаю. Беспределить в районе не дам, так и знай, отморозки в нашем городе долго не протянут.

— Ты как дон Карлеоне! А Витька получается — твой киллер? Ууу… а я тебе рот зажимала… прости, дон Лиля, больше не повториться!

— Ха. Ты закрываешь мне рот своими солеными ладошками, но ты делаешь это без уважения…

— Моя вина! И… как именно меня накажут? Ты на меня Виктора Борисовича натравишь, чтобы он меня изнасиловал? Много раз?

— Вот что, Железнова, ты с таким лицом лучше лимон иди съешь. Нам еще на Негритянку идти, а там люди с такими вот счастливыми лицами нехорошее внимание привлекают. Нам еще Паштета с Апельсином воспитывать, а то совсем забыли первое Витькино правило…

— У Виктора Борисовича есть свои правила? И какое первое?

— Первое Витькино правило гласит — не попадайся! — поднимает указательный палец Лиля.