Утро субботы не обещало быть добрым, но оно хотя бы могло быть тихим. Мои надежды разбились о резкий, дребезжащий стук в дверь. На пороге стоял запыхавшийся мальчишка-рассыльный в картузе с форменным кантом. Не проронив ни слова, он сунул мне в руки плотный конверт и пулей метнулся вниз по лестнице, будто за ним гнались все черти Петербурга.

Я недоуменно повертела письмо. Бумага была привычной, а сургучная печать с двуглавым орлом не оставляла сомнений: жандармерия. Мои пальцы невольно сжали конверт. Депеши от отдела не сулили ничего, кроме новой работы, за которую мне почти не платят.

На кухне что-то шкварчало и божественно пахло жареным беконом. Я толкнула дверь и замерла на пороге.

— Ты... ты что на себя нацепил? — мой голос сорвался на сип. У плиты, виртуозно орудуя лопаткой, стоял Алексей. Но не это лишило меня дара речи, поскольку, я даже была рада, что снова появилась возможность быть с Лукой вдвоем, не боясь сплетен о нас с Алексеем.

На его широких плечах красовался мой лучший утренний халат — нежно-бирюзовый, шелковый, с вышивкой по подолу. Короткие для мужского роста рукава едва доходили ему до локтей, а полы едва прикрывали колени.

— Душа моя, не кипятись, ты, вон, все равно в платье ночевала!— Лука обернулся, лучезарно улыбаясь. — Алексей Петрович мужчина видный, но гардероб у него скучный, как устав караульной службы. Сукно, кожа, снова сукно... А этот шелк так приятно холодит кожу. К тому же, розовые цветы на обшлагах подчеркивают глубину моих... то есть его глаз.

— Это мой халат! — я задохнулась от возмущения, которое сходило на нет из-за его замечания: я и правда заснула в одежде, хотя, вроде, помнила, как переоделась! — Ты — бодрящийся в бабские шелка, и от этого вовсе не брутальный, а какой-то женоподобный демон, Асмодеево отродье! Имей совесть!

— Совесть — это категория для тех, кому не хватает стиля, — парировал он, выкладывая на тарелку идеально поджаренную яичницу. — Вижу, у тебя почта. Не открывай сразу. Сначала завтрак, потом обсудим наш поход в игорный дом. Казна «Дубов» напоминает пустыню Сахару, Анна. Нам золотишко нужно больше, чем тебе — этот халат. К слову, у меня тоже ни копейки за душой. Вот и прикуплю себе новый личный халат. Тоже, пожалуй, остановлюсь на шелке, знаешь, есть такие черные, с драконами

— Сначала дело, — я отстранила его руку с тарелкой и встряхнула конвертом. — Ротмистр просто так рассыльных на рассвете не шлет. Стоп... А с каких пор он пишет мне в городскую квартиру? Он же думает, что я в имении! Лука картинно откашлялся, поправляя мой шелковый пояс.

— Видишь ли... я вчера вскользь упомянул Глебу Ивановичу, что следственные нужды требуют моего — то есть Алексея — постоянного присутствия в городе. И что я временно... кхм... расквартировался у тебя. Чисто по-дружески, раз уж вы, госпожа, стали хозяйкой именья. Нашего общего, к слову...

— И ходишь тут в моем халате?! — заорала я, чувствуя, как лицо заливает краска.

— И спит в твоей кровати, пока ты в кресле качаешься... — внезапно раздался из угла кухни скрипучий, нечеловеческий смех.

Я вздрогнула. Ваза с сухоцветами на полке мелко завибрировала. Лихо решило подать голос.

— А ты? — я обернулась к пустоте, где «чувствовалась» узда. — Ты разве не должна блюсти приватность? Мы вроде договорились, что ты не лезешь в мои разговоры!

— В сделке, милочка, про «не подслушивать» ни буквы не было, — голос Лиха стал плотным, почти осязаемым, в нем слышалось торжество. — Вчера ты лишь просила, а просьба — это не узел. К тому же, наблюдать за вами — одно удовольствие. Один в юбках у плиты прыгает, вторая конвертами машет. Веселый дом, ничего не скажешь.

— К черту вас обоих! — я в ярости сорвала печать с конверта. Лука попытался было перехватить письмо, бормоча, что оно адресовано «следователю», но я наградила его таким взглядом, что он предпочел вернуться к своей яичнице.

В письме значилось: «Срочно. Лавка старьевщика на Садовой. Хозяин, некий Исайя, утверждает, что вещи в лавке одержимы. Священник пасовал, лавка "фонит". Действовать скрытно, дабы не будоражить чернь. Форма одежды — церковная. Поедете как эмиссары от Синода».

— Монашка? — я перечитала строчку вслух. — Он хочет, чтобы я надела рясу? Да я в жизни креста в руках не держала правильно! И где я, по-вашему, возьму одеяние монахини за полчаса?

— Не переживай, душа моя, — Лука поставил передо мной тарелку. На белом фарфоре красовалась яичница, украшенная веточкой петрушки и тонкими ломтиками бекона, выложенными в форме какого-то оккультного знака. — Обустройство маскарада — это мой конек. А пока — ешь. Эстетика в еде — это первый шаг к божественности.

— Эстетика... — проскрипело Лихо. — Тьфу! Поглядите на него. Бес грязный, из срамных ям вышедший, а туда же — траву по мискам раскладывает. Ты, Лука, хоть в золото оденься, хоть в шелк Анны запеленайся, а смердеть будешь грехами. Души человеческие, коими ты раньше промышлял, похлеще помоев на постоялом дворе будут. А теперь он — кулинар!

— Заткнись, одноглазая, — огрызнулся Лука, моментально теряя светский лоск. — Ты веками в лесах кору грызла да кости обгладывала, откуда тебе знать о вкусе? Еда должна радовать глаз так же, как муки грешника радовали мой слух в лучшие времена!

— Хватит! — я стукнула вилкой по столу. — Лука, завтракай быстро. Я отправляю экипаж в «Дубы» с Борисом. Пусть приглядит за Катериной. Девчонка совсем от рук отбилась, а Степаниду она и в грош не ставит. Прикажу никого не пускать и никуда её не выпускать. Мне не по себе от того, что мы оба в городе.

Через час мы уже были на улице. Свой экипаж я отправила, так что нам пришлось нанимать извозчика. Пока я шла пару кварталов до места встречи с моим демоном, вышедшим из квартиры, естественно, раньше, я думала о словах Луки. Как ни крути, а он прав: деньги нужны были не на новые платья. Защита дома, Кати, да и на пропитание само не падало.

Всё это стоило целого состояния. Я поймала себя на мысли, что готова согласиться на этот поход в игорный дом, лишь бы укрепить стены «Дубов».

— Доведет он тебя до ручки, Стражница, — прошептало Лихо, когда мы сели в экипаж. — Бесы — они как азартные игры: сначала выигрываешь медяк, а потом просыпаешься без гроша. Попомни мое слово.

— Ты обязана предупреждать об опасности по договору, — напомнила я мысленно. — Сейчас что-то грозит?

— Пока грозит только твоему здравому смыслу, — съязвило создание.

Мы остановились у неприметного двухэтажного дома с низким перекошенным входом. Лука выскочил из экипажа, бросил мне: «Жди здесь», — и скрылся внутри. Вернулся он через десять минут, таща под мышкой огромный сверток, обернутый в грубую рогожу.

— Едем обратно, — скомандовал он извозчику. — Переодеваться, — добавил мне, как только уселся рядом.

Дома, когда он развернул сверток, я едва не села мимо стула. На кровати лежала тяжелая черная ряса священника с широким кожаным поясом и строгое, глухое одеяние монахини с апостольником — накидкой на голову, закрывающей лоб и шею.

— Откуда это у тебя? — я с опаской коснулась грубой ткани.

— Один знакомый театральный костюмер задолжал мне... услугу, — Лука ухмыльнулся и прошел в ванную, — Маскировка — это не просто одежда, Анна. Это состояние духа. Сделай лицо попроще, будто ты только что отстояла всенощную и думаешь исключительно о тщете всего сущего.

Переодевание заняло вечность. Апостольник колол шею, а под длинным подолом путались ноги. Узда под этим платьем выглядела так, словно я собиралась на девишник, где условием появления была особым образом подобранная одежда для срамных танцев.

Когда мы вышли из дома, я чувствовала себя как в коконе. Лука же, напротив, вошел в роль идеально: он шел размеренно, чуть склонив голову, а его лицо приняло выражение такой глубокой и печальной мудрости, что любая старушка на улице немедленно захотела бы покаяться ему во всех смертных грехах. Он был красив и в этом облачении. Не просто красив, а великолепен.

Лавка старьевщика Исайи находилась в глубоком дворе-колодце. Над входом висела заржавевшая вывеска с изображением ключа и подсвечника. Стоило нам переступить порог, как на нас обрушился запах столетней пыли, нафталина и чего-то едкого, похожего на старое прогорклое масло.

Лавка была огромной. Это был настоящий лабиринт из завалов мебели, наваленных друг на друга сундуков, штабелей картин в тяжелых рамах и гор тряпья. В глубине, за конторкой, сидел маленький человечек, чей нос почти касался учетной книги.

— Мы от святой церкви, — гулким, «намоленным» баритоном произнес Лука. — Пришли по твоей нужде, сын мой.

Старьевщик вскинул голову. Его глаза за толстыми стеклами очков лихорадочно блестели.

— Ох, отцы... то есть, господа святые! Наконец-то! Грош мне цена, если я не знаю свою лавку, — он выскочил из-за конторки, заламывая руки. — Исайя я, сорок лет здесь торгую! Каждую пуговицу в лицо знаю! А тут... беда, просто беда.

— Излагай суть, — сухо бросила я, стараясь подражать суровому тону монахинь из провинциальных обителей.

— Вещи пропадают! — зашептал старик, оглядываясь на тени за шкафами. — Вот вчерась: поставил самовар на полку, медный, тульский. Повернулся за тряпкой — нету! А через час нахожу его в другом конце залы, внутри старого буфета. И ладно бы один раз! Кресла гуляют, зеркала местами меняются... Я к отцу Федору бегал, он кадил-кадил, полведра воды святой вылил — без толку. Говорит, не его это профиль. Бесовщина, говорит, хитрая пошла.

Я прошла вглубь помещения, незаметно касаясь пальцами спинок стульев. Узда на моем бедре, скрытая под широкой юбкой, вдруг стала ледяной.

— Он не врет, Стражница, — раздался в голове голос Лиха, на этот раз без капли сарказма. — Тут пахнет не одержимостью. Тут пахнет вещицей одной, очень и очень древней. Вещи не гуляют сами по себе. Их тянет то, что у него хранится недавно.

Я взглянула на Луку. Он тоже замер, принюхиваясь к воздуху, и его «святое» лицо на мгновение исказилось хищным оскалом, который он тут же спрятал за кротким вздохом.

— Исайя, расскажи-ка нам, — мягко начал Лука, — не покупал ли ты в последнее время что-то особенное? Что-то... из очень старых домов? Старьевщик задумался, потирая лысину, и вдруг побледнел.

— Да вот... неделю назад принесли зеркало из особняка на окраине. Сказали — фамильное. Я его в дальнюю каморку убрал, хотел починить немного, да времени не оказалось.

— Веди, — отрезал Лука. — Показывай свое зеркало.

Старик-хозяин, суетливый и плешивый, в засаленном лапсердаке, уводил нас вглубь чулана, то и дело оглядываясь на Луку, облаченного в строгую рясу священника, и на меня — в глухом монашеском одеянии.

Мы двигались вглубь лабиринта, и мне показалось, что тени между шкафами стали гуще и начали медленно сползаться нам вослед, отрезая путь к выходу.