Когда за Варенькой закрылась дверь и стук копыт кареты, увозящей маленькую Сирин в морозную мглу, окончательно затих, в доме воцарилась тяжелая, липкая тишина. Я стояла в холле, не снимая шали, и чувствовала, как под слоями одежды узда продолжает едва заметно вибрировать. Это не было жаром, скорее — навязчивым зудом, будто под кожей ползало крошечное, злое насекомое.

Я поднялась к себе, надеясь на короткую передышку, но не успела даже зажечь свечи, как в дверь спальни деликатно, но настойчиво постучали.

— Анечка, это я. Можно? — голос Катерины звучал непривычно серьезно. Когда я превратилась из хозяйки, из Анны Львовны в Анечку, я даже не отследила. Вздохнула, поправила волосы перед зеркалом и крикнула:

— Входи, Катюша.

Она проскользнула в комнату, кутаясь в пушистую шерстяную кофту. Кофту Степаниды! Лишь бы девчонка не самолично ее взяла – не оберешься от экономки тогда! В её глазах, обычно ясных и задорных, сейчас плескалась неприкрытая тревога. Катя села на край моей кровати, поджав под себя ноги, и некоторое время просто смотрела, как я расстегиваю ворот платья.

— Зачем Варя приходила на самом деле? — спросила она в лоб, без предисловий. — Не говори мне, что она просто соскучилась. От неё пахло так... холодно. И она закрывалась, Аня. Так тщательно, будто прятала в голове не мысли, а сундук с гремучими змеями. Я пыталась «услышать» её, просто из любопытства, но там — глухая стена.

Я замерла с расческой в руке. Моя маленькая помощница росла не по дням, а по часам, и её чутье становилось опасно острым.

— Вот вы все такие чувствительные, в отличие от меня, обычной грешницы, — я натянуто улыбнулась, стараясь придать голосу беспечности. — Всё нормально, Катюша. Ты преувеличиваешь. Варя просто напугана слухами в городе, вот и пришла за советом. А скрытничала она потому, что дело касалось её тезки, той самой Вари, которая сейчас в ските живет. Помнишь? Она переживает, не забрали ли ту девочку в управление. — Я врала гладко, почти профессионально, но внутри всё сжималось от стыда.

Катерина смотрела на меня внимательно, её зрачки чуть расширились, улавливая малейшее колебание моей ауры.

— Про тезку? — медленно повторила она. — И ради этого она пробиралась через засыпанный снегом город?

— Дети бывают мнительны, — я поспешила перевести тему. — Кстати, об учебе. Раз уж ты так хорошо чувствуешь «закрытые двери», может, нам всё-таки стоит подумать о настоящем учителе? Ротмистр предлагал кандидатуру одного профессора из Академии, он специалист по... редким дарованиям. В тебе, раз ты чувствуешь, когда против кто-то строит козни, может спать великолепный адвокат!

Катя на мгновение замялась, её лицо просветлело при упоминании новых знаний, она даже начала поддаваться на мою уловку, согласно кивая и рассуждая о том, какие книги ей понадобятся. Но в самом конце, уже стоя в дверях, она обернулась. Короткий, пронзительный взгляд — и я поняла: она мне не поверила. Ни на единый грош. Она просто решила подыграть, чтобы не расстраивать меня или не выдавать свое подозрение.

— Доброй ночи, Анечка, — тихо сказала она и закрыла дверь. Я осталась одна в полумраке.

Дождавшись, пока шаги Катерины затихнут в коридоре, я заперла дверь на засов. Подойдя к секретеру, я вытащила заветную шкатулку. Пальцы подрагивали. Достав узду, я положила её на полированную поверхность стола.

В свете одинокой свечи кожа артефакта казалась темнее обычного, почти угольной. Я еще не успела коснуться её мыслями, как из пустоты раздался надтреснутый, дребезжащий смех.

— Эту дрянь в руки можно не брать, Стражница. Я тебя и так прекрасно слышу. И чувствую... Ох, как же от тебя пахнет страхом и жадностью. Дивный букет, просто дивный!

Лихо проявилось не зримо, а звуком — шепот исходил прямо от узды, заставляя пламя свечи испуганно дрожать.

— Расскажи мне лучше, как ты там зацепилась? — я опустилась в кресло, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. — Я ведь отправляла тебя в Предел. Узда не ошибается.

— Узда — нет, а вот рука, её держащая — о-о-о, — Лихо снова хихикнуло, и этот звук напомнил мне хруст сухих костей. — Ты сомневалась, Анна. Маленькая щелочка жалости, капля любопытства: «А вдруг пригодится?». Этого хватило. Я не в Пределе. Я в твоей собственности. Или ты в моей — тут уж как посмотреть.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Раз уж случилось то, что случилось... Давай поговорим о сделке. О той, о которой заикнулся Лука в ресторане. Что мы можем дать друг другу? Ты ведь не просто так сидишь там и советы раздаешь.

— Сделка... — Лихо словно пробовало это слово на вкус. — Лука твой — фыщ-щ, пустышка в яркой обертке! Он — огонь в лампе, светит ярко, но масла требует прорву. А я — я сама тьма, фундаментальная и древняя. Зачем тебе этот напыщенный бес? Я могу дать тебе силу, которую узда не потянет. Я чую клады, я вижу гниль в людских душах раньше, чем они сами её осознают. Я могу отвести глаза любому жандарму, и он примет тебя за саму Государыню Императрицу, если пожелаешь. — Оно на мгновение замолкло, и пульсация узды стала ровной. — Я могу помогать тебе, девка. Сделаю тебя богатой, сделаю неуязвимой. А взамен... просто не гони меня. Мне в Пределе скучно, там одни тени да завывания. А здесь — Петербург! Тут столько порока, столько сладкой порчи, что я буквально молодею от одного воздуха. И, кстати, — Лихо скрипуче хихикнуло, — можешь не тратить время на сделку на крови. Пока я в этом плену, ты мне ничем не повредишь, а я тебе — подчиняюсь, пока это выгодно.

— Я тебе не верю, — отрезала я. — Ты тварь изнанки. Ты обманешь при первой возможности.

«Мне нужно поговорить с Лукой, он лучше понимает вашу... анатомию.» — пронеслось в голове.

— Поговори, поговори, — Лихо зашлось в восторженном клекоте. — Он тебе такого насоветует, что очнешься в Пределе сама, а он будет твоим поместьем управлять. Он ведь спит и видит, как бы узду твою припрятать, да стать единственным хозяином положения.

Мое сердце пропустило удар. Я непроизвольно сжала кулаки, пытаясь отогнать внезапно возникшую мысль о предательстве Луки.

— Ты... ты меня слушаешь? Мои закрытые мысли? — я почти вскрикнула, вскакивая с места. Я ведь была уверена, что после ресторана научилась выстраивать барьер. Я считала, что мой разум — это крепость, в которую бесу хода нет.

— Ой, Анна, ну не смеши мои седые патлы, — издевательски протянуло Лихо. — Барьеры твои для Луки работают, потому что он ищет логику, ищет слова. А я чую вибрацию. Твои сомнения фонят, как разбитый колокол. Да и опыт мой – вечный! Ты можешь сколько угодно вешать замки на двери, но, если стены из ветоши, я всегда буду знать, о чем ты шепчешься сама с собой.

Я медленно опустилась обратно. В комнате стало ощутимо холоднее. Я поняла, что у меня теперь два союзника, и оба они — мои худшие кошмары. Один сидит в теле порядочного чиновника, а вторая вшита в мой магический арсенал. И ни одному из них я не могу доверять.

— Мы договоримся, Стражница, — голос Лиха стал вкрадчивым. — Куда ты денешься... Деньги нам нужны. Маленькой Сирин правда нужна. А твоему бесу... ему нужно знать свое место. И я помогу тебе его указать.

Я закрыла шкатулку с таким грохотом, что свеча погасла. Тьма окутала комнату, и в этой тьме мне показалось, что я вижу один-единственный, насмешливо прищуренный глаз, смотрящий на меня прямо сквозь дерево и сталь.

— О ком говорила Сирин? — спросила я.

— Мне не ведомо. Отсюда, из узды твоей, плохо видно, все же, не мельница!

— А что у вас за любовь такая к мельницам?

— Это для вас мельница – место, где мелят муку. А на деле, это будто такого места, где время стоит. Перемалывает всё сущее. Для вас же время – не шибко важная штуковина. Так вот, мы там, значит, на энтих мельницах, время видим, и сколько оно горя перемололо. Время – наш самый злейший враг! — тут Лихо не хохотнуло привычным уже для меня скрипучим голосом.

— Ой, это ты, значит, расположить меня к себе решила? Раз с козырей зашла – рассказала о своем главном враге? — на этот раз хохотнула я. И получилось это как-то сыто, уверенно, что сама удивилась – думала, так могут только опытные, прожжённые циники, действительно повидавшие жизнь.

— А чего ты мне сможешь сделать? Со временем против меня сговориться? Ну, попробуй! — она залилась таким хохотом, что аж сама поперхнулась и закашлялась. Я дождалась, когда дыхание ее наладится, молчала и вспоминала, как выглядит эта странная нечисть. — Ты же меня за Предел можешь в любое время. А так по-честному хоть поговорить есть с кем!

— Ладно, верю! — подумав, ответила я. — Там у тебя не тесно?

— Нет. мне нигде не тесно. Я на мельнице

— Это как? — я оторопела. Неужто она может выбраться, и говорить со мной просто через мой артефакт?

— Так! Узда – не короб, ни шкатулка. Узда это место без края, Стражница. Здесь таких как я можно сотню держать, и мы не встретимся за сто лет, если не захотим. Я могу тут свой Петербург целый держать. С людишками, каретами их, даже ресторации с едой. Только они будут не настоящие, из них не напьешься — сил не возьмешь, — в голосе ее я услышала тоску.

— О кормежке потом поговорим. Доброй ночи, Лихо.

— Доброй, барыня, доброй. Я никуда не тороплюсь, — голос Лиха, спокойный, хоть и скрипучий, внушал мне почему-то больше уверенность, чем страх.

Засыпая, я думала лишь о том, что попала я в самую что ни есть хреновую ситуацию: эти двое теперь будут противостоять, и я получу столько пользы от них, сколько и вреда.