Лука приехал в «Дубы» ближе к полудню, когда снег начал засыпать дорожки с особым петербургским усердием. Он не зашел, а буквально ввалился в столовую, где мы с Катей заканчивали завтрак, и вид у него был такой, словно ему в жандармерии вместо жалованья выдали пучок сушеной крапивы.

— О, посмотрите на него, — я отставила чашку. — Великий инквизитор прибыл. Что, Лука, мундир жмет или совесть проснулась и начала грызть изнутри?

Алексей Петрович, а в данном случае — его недовольная начинка, молча сел на стул, картинно вытянув ноги.

— Совесть — это человеческая причуда, Анна. У меня её нет по техническим причинам. А вот чувство несправедливости — в избытке. Ты запретила мне питаться душами тех выродков из камер, и теперь я чувствую себя скрипкой Страдивари, которой забивают гвозди. Я слабею, Анна! Мой потенциал сворачивается, как прокисшее молоко. Мы могли бы менять Мир, мы могли бы

— Мы могли бы служить в разведке Ты не слабеешь, ты капризничаешь, — отрезала я. — Я хочу знать, что ты можешь сам, как сущность, а не как паразит, раздувшийся от чужой боли. Что ты скрываешь? Позавчера ты прошел сквозь стену, вчера ты влез в мою голову на рассвете. Что дальше? Начнешь танцевать на шпиле Петропавловки?

Лука саркастично ухмыльнулся, и в глазах Алексея на мгновение блеснуло золото.

— Если бы я знал, дорогая Мои возможности сейчас — это уравнение со многими неизвестными. Но ты права, я чувствую, что во мне зреет нечто новое. И это «новое» очень хочет кушать. Однако, оставим мои диетические предпочтения. Глеб Иванович прислал меня к тебе по делу, так что, закругляйтесь с обедом, барышня! — Он подался вперед, и его голос стал деловым. — Под Петербургом есть одно место загородное поместье «Серебряные пруды». Знать там летом отдыхает, а сейчас господа высокопоставленные чиновники изволили собраться на зимнюю охоту. Но вот незадача: охота не задалась. Двое загонщиков исчезли, а один очень важный статский советник вернулся из леса с расширенными зрачками и седыми висками. Теперь он утверждает, что видел саму Смерть, но с одним нюансом.

Я закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственные мысли.

— Опять чиновники? Спорим, они просто перепили хереса и начали палить друг в друга, а теперь списывают всё на лесную нечисть?

— Я тоже так думал, — Лука блеснул зубами. — Поэтому поехал туда с утра, пока ты досматривала сны о новых шляпках. И знаешь что? Там и правда нечисть. Причем такая старая, что от неё за версту несёт подполом. Там живет Лихо.

— Одноглазое? — я не выдержала и рассмеялась. — Лука, ты перечитал сказок Катерине на ночь? Это же мифы! Бабьи страшилки для непослушных детей.

— Да-да, — протянул он, вставая. — Как и демоны, как и бесы. Только вот ты с одним из них сейчас беседуешь и моришь его голодом с особым пристрастием. Собирайся, Анна Львовна. Карета подана, а Лихо само себя в Предел не выставит.

У ворот «Серебряных прудов» нас встречал управляющий — здоровенный мужик с кулаками размером с хорошую тыкву, облаченный в тяжелую медвежью шубу. Он смотрел на нас так, словно мы приехали отбирать у него последнее сено.

— Алексей Петрович Добролюбов, старший следователь, — представился Лука, мгновенно принимая вид казенного сухаря. — Гарантирую, любезный, что никакой чертовщины здесь нет. Просто волки обнаглели или дезертиры шалят. Мы сейчас со всем разберемся.

Мужик недоверчиво хмыкнул, переводя взгляд на меня.

— А барыня зачем? Лес — место не для дамских реверансов.

Лука сделал шаг в сторону, представляя меня с таким пафосом, будто я была как минимум английской королевой:

— А это Анна Львовна. Она обладает редким даром. Разговаривает с духами. Если в ваших лесах действительно завелась какая-то дрянь, она её услышит раньше, чем та успеет щелкнуть челюстью.

Управляющий буквально замер, очарованный. Я стояла в своей новой черной шубе, с высокой прической, под которой мерцали изумрудные серьги. Холодный воздух бодрил, и я поймала на себе странный взгляд Луки. Он смотрел не на мои украшения, а на моё лицо. Как только мы вошли в гостевой дом и остались одни в холле, я повернулась к нему:

— Чего пялился, Лука? У меня сажа на носу?

Он усмехнулся, медленно снимая перчатки.

— Нет, душа моя. Ты просто всё лучше и лучше выглядишь. Ты замечала, что твоя кожа стала белее снега? Ты буквально светишься изнутри. Ни одной морщинки, а глаза как настоящие изумруды. Если бы я не знал, что ты человек, я бы решил, что ты начинаешь перерождаться в нечто более долговечное.

Я подошла к зеркалу в золоченой раме. Он был прав. Моё отражение поражало: я выглядела не просто здоровой, а какой-то сверхъестественно живой. Каждое движение было легким, а взгляд — острым.

«Это узда», — подумала я про себя. — «Она берет силы из Предела и кормит меня». Но Луке я этого говорить не стала.

— Поговорим о Лихо, — сменила я тему. — Рассказывай, что ты узнал, пока я «светилась». Лука посерьезнел.

— Лихо — это не просто уродливая баба с одним глазом, как малюют на лубках. Это воплощение лишнего. Лихо — значит лишнее горе, лишняя доля. Оно присасывается к человеку и становится его роком. Помнишь понятия «лишение», «лихорадка»? Это всё её сестры. Она живет на старой мельнице за рекой. Питается страданиями и... ну, плотью тоже не брезгует. Но главное её оружие — это несчастье. Она делает человека «лишним» в этом мире, пока он сам не захочет в петлю лезть. Нашему статскому советнику повезло — он просто поседел, но надо к нему наведаться, а то не ровен час – узнаем, что и он в петлю полез! Загонщикам, вероятно, повезло меньше.

— Конечно, у них ведь в жилах совсем не дворянская кровь. Вот это меня и напрягает, Лукаша

— Не называй меня Лукашей, Анна, иначе, я буду звать тебя Нюркой! — гримаса брезгливости на его совершенном лице даже не испортила его, а скорее сделала более реалистичным, человечным.

Мельница, естественно, имела скрипучие гнилые лопасти – все как в фильмах ужасов, не дать, не взять! А еще, внутри пахло плесенью и застоявшейся водой, хоть на улице и стоял морозец. Снег здесь лежал серыми пластами, будто даже природа брезговала укрывать это место чистотой. Мы вошли внутрь. Там, в полумраке, среди разбитых жерновов, сидело оно.

Оно было огромного роста — если бы Лихо выпрямилось, то пробило бы головой потолок. Худые, костлявые руки с непомерно длинными пальцами перебирали какую-то ветошь. Единственный глаз на сером, иссушенном лице светился тусклым, гнилостным светом.

— Пришл-л-ли — проскрежетало существо. Я вздрогнула. Голос был похож на хруст сухих веток. Это было не просто рычание животного — это была речь, пусть и странная, старославянская, вывернутая наизнанку. — Лишние люди на лишней земле — Лихо повернуло к нам голову. — Зачем мешаете? Я горе собир-р-раю В мешок кладу Чтобы миру легче было

— Ты не облегчаешь мир, ты его обкрадываешь, — Лука вышел вперед, и его тень на стене внезапно стала втрое больше его самого. — Ты берешь то, что тебе не принадлежит.

Лихо медленно поднялось. Его лохмотья зашелестели.

— Я была всегда-а Когда ваши боги еще в колыбелях спали Я злая доля-я Кто меня прогонит? Ты, бес в чужой шкуре? Или дева с огнем во взгляде?

Мне вдруг стало не по себе. В этом существе не было ярости, в нем была бесконечная, выматывающая тоска. Лихо не выбирало быть злом — оно просто было им, как зима или мор. Мне на мгновение стало его жаль — вечное одиночество, вечный голод по чужим слезам. Но когда оно сделало шаг в сторону Луки, обнажив острые, как бритвы, зубы, жалость улетучилась. Лука рванулся вперед, но Лихо лишь взмахнуло рукой, и воздух вокруг стало тяжелым, как свинец.

— Анна! — крикнул он, борясь с невидимым давлением. — Узда! Сейчас!

Я выхватила узду. Мои руки не дрожали — напротив, я чувствовала прилив такой силы, что, казалось, могла бы свернуть эту мельницу в бараний рог. Узда вспыхнула изумрудным светом, откликаясь на цвет моих глаз.

— В Предел, горе беспросветное! — выкрикнула я.

Лучи света ударили в одноглазое чудовище. Лихо завыло, и в этом вое слышались плачи сотен невест, вдов и сирот. Но оно не исчезало сразу — оно боролось, пытаясь уцепиться когтями за реальность, за несчастье этого мира, которое было его единственной опорой.

— Не-е-ет Куда же без меня-я Как же люди без го-о-оря поймут, что счастливы были-и Возьми меня к себе, барыня, возьми. Служить не стану, а помогать буду. — его голос затихал, пока Лихо окончательно не растворилось в яркой вспышке, оставив после себя лишь горстку серого пепла и тяжелое молчание.

Я опустила руки. Лука подошел ко мне, отряхивая мундир. Он выглядел измотанным, но довольным.

— «Как люди поймут, что были счастливы» Философствующая ветошь, — проворчал он. — Ну что, Анна Львовна, миф изгнан. Поехали требовать с ротмистра премию. И на этот раз, клянусь, мы купим тебе самое дорогое платье в Петербурге. Ты его заслужила.

Я посмотрела на него и улыбнулась. — Платье — это хорошо. Но сначала — обед. И, Лука спасибо, что не полез в драку без предупреждения.

— Я просто берег мундир, — отозвался он с привычным сарказмом. — Чистить его — то еще лихо.

Я подобрала узду и надев ее, поняла, что что-то с ней не так!