Дверь родного отсека открылась и на пороге появилась невысокая девушка с ярко рыжими волосами и полосатым шарфиком. При виде Никиты, лицо её слегка вытянулось, а на лбу проступили едва заметные морщины.

– Вы к кому? – спросила девушка.

– Я к себе, – ответил Никита.

Брови рыжей сдвинулись.

– Я здесь живу, – пояснил он.

– Неужели, – хмыкнула рыжая. – Давно?

Никита растерялся, девушка потянула за ручку, закрывая дверь, но медленно, неохотно, с интересом рассматривая стоявшего перед ней молодого человека.

– Очень давно, – выдавил Никита.

Дверь остановилась.

– Это мой отсек. Мы здесь живём… жили с мамой. Я уходил… на какое-то время.

Нахмурившись еще сильней, рыжая спросила его полное имя, и получив ответ, попросила подождать, закрыла дверь.

А что если это уже не их отсек, подумал Никита, поселилась другая семья, а с мамой что-то случилось. Или просто переехала, столько времени прошло. Он прижал ладони ко лбу, глубоко вздохнул. Дверь снова открылась.

– А можно ваш номерок посмотреть? – спросила рыжая.

– Номерок? – удивился Никита.

– Да. Просто покажите, чтобы я видела, даже проверять не стану. А то знаете, бабушка старенькая, немного не в себе, нужно удостовериться.

– Не понял.

– Так, – сжала губы рыжая, лицо её покраснело – у вас же есть номерок.

Никита снял и поставил в ноги рюкзак.

– У вас нет что ли? У всех есть. Вы где-то были?

– Да, тринадцать лет. Вот, вернулся. – вздохнул Никита, и, кивнув поверх девушки, добавил. – Там внутри должна быть моя мама.

Лицо рыжей снова вытянулось, в глазах мелькнула искорка.

– Тринадцать лет, – протянула она.

Никита кивнул. Рыжая задумалась.

– Ладно, пошли, может она тебя признает, – наконец выдала она, впуская его в отсек.

Они прошли в гостиную. Знакомые предметы, запахи, даже тени казались Никите прежними, как будто не было всех этих лет и он очутился в своём прошлом, в своём мальчишеском мире, где в холодильнике всегда есть готовая еда, где уютно и тепло, где мамина любовь согревает сердце и мир кажется простым, безопасным и крепким. К горлу подступил комок, и всё происходящее окутал глухой, вязкий туман нереальности. Они прошли в спальню, рыжая пробубнила что-то, не то ему, не то женщине, лежавшей на кровати – седой, старой, в которой с трудом можно было узнать его маму. Старуха посмотрела на него, или сквозь него, и приветливо, но совершенно неосознанно улыбаясь, сказала что это друг её сына, Эгерушка, что он может пойти к Никите в комнату и поиграть там. Голова Никиты потяжелела, захотелось сесть, а лучше упасть и провалиться. Рыжая вывела его из комнаты, дала стакан с водой, и понесла что-то нудное и бездушное, что она очень сожалеет, но старушка уже давно такая, что про её сына она слышала, что он пропал, его искали, но не нашли, так что твоя история вполне похожа на правду, только всё равно нужно оформить номерок, потому что без него никак нельзя, придется найти других родственников, друзей или знакомых, чтобы подтвердили личность, это важно, с этим строго, и так далее. Никита что-то отвечал, тёр щеки и кивал, потом сказал, что ему надо побыть одному, и поплёлся в свою комнату.

Вид комнаты раздавил его. Стол, стены, полки и пол выглядели так, будто на экране, который показывал реальность, застыла битая картинка. Часть её была видна, а часть скрывалась за какими-то пробоинами, в которых серели стены. Большинства его вещей не было, вместо них зияли пустоты, особенно пугавшие тем, что Никита не помнил, что в них было раньше. Как будто у него пропало одно из физических измерений памяти.

Он сел на стул, посмотрел на часы, перевёл взгляд на мертвеца, руки опустились, и накатила такая страшная усталость, что он, кажется, готов был отключиться прямо сейчас, сидя или даже стоя. Встать рядом с этим трупом у стены за дверью и проспать так еще лет тринадцать, или даже больше. Пока весь мир летит к своим ненавистным чертям. Да и пусть летит, с ним или без него. Он закрыл глаза, но дверь неожиданно стукнула, распахнувшись, и перед ним возникла девушка, которую он видел в коридоре. В этом свете, в этой комнате, в этих обрывках доброго детства и руинах прошлого, сомнения развеялись окончательно. Это была Миша.