— Я… — я поднимаю на него глаза, и мой голос звучит на удивление твердо и спокойно. — Я готова дать ответ, Рейнар. Я решила.

Он ждет, не перебивая, не торопя. В его темных глазах — весь спектр эмоций, которые он, кажется, уже не пытается скрыть: напряжение, ожидание, и что-то еще, очень глубокое, что я пока не могу для себя понять.

Я делаю еще один глубокий вдох, выдыхаю медленно, словно расставляя по своим местам все мысли, все чувства, весь этот безумный калейдоскоп, который бушевал во мне последние полчаса.

Да, мой старый мир… он был. И, возможно, когда-нибудь я буду по нему скучать. Но сейчас… сейчас моя жизнь здесь. Мое сердце здесь. Мои… новые мечты тоже здесь. И бросить все это ради призрачного шанса вернуться в прошлое, которое уже не кажется таким уж радужным?

Нет!

— Рейнар, — начинаю я, и голос мой, к моему удивлению, звучит ровно и уверенно, без дрожи. В нем — вся та решимость, что скопилась во мне за эти полгода борьбы, надежд и маленьких побед. — Я… я даже не знаю, как выразить тебе свою благодарность. За то, что ты проделал такую огромную работу. За то, что нашел этого мага. За то, что ты… — я запинаюсь на мгновение, глядя ему прямо в глаза, — за то, что ты готов пожертвовать… своим положением и будущим своего рода, чтобы дать мне возможность вернуться домой. Это… это невероятно. Правда.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но я вижу, как чуть заметно дергается его кадык. Он осознал, что я все поняла.

— Но я не могу, — продолжаю я, и в голосе появляется тот самый «надрыв», та щемящая нотка, от которой у самой перехватывает дыхание. — Не могу согласиться на это прямо сейчас. Я не могу так поступить с жителями Нортвуда, которые поверили мне. Которые каждый день смотрят на меня с надеждой. Я… я не могу их предать. Я не могу просто собрать вещички и сказать: «Ну все, ребята, вы дальше как-нибудь сами, а мне пора домой, у меня там сериальчики не досмотрены». Так не правильно. Так… нельзя.

Я делаю шаг вперед, почти вплотную к нему.

— Пусть каждый день только снижает мои шансы. Пусть однажды дверь в мой мир захлопнется навсегда, и я останусь здесь, в этом теле, в этом времени. Но я должна довести до конца то, что начала. Нортвуд должен встать на ноги. Мы должны запустить производство, наладить торговлю, доказать всем этим баронам и интриганам, что мы чего-то стоим. И только тогда… — я сглатываю подступивший к горлу ком, — только когда я буду знать, что сделала все, что могла, что они справятся дальше без меня… только тогда я, возможно, снова вернусь к этому вопросу. Если еще будет к чему возвращаться… и куда.

Я замолкаю, тяжело дыша.

Все. Я сказала это.

Выложила все, что было на душе.

Теперь его слово.

Рейнар молчит несколько долгих мгновений, его взгляд не отрывается от моего лица, словно он пытается прочесть в моих глазах что-то еще, что-то, что я не сказала вслух. Наконец, он тихо спрашивает:

— Ты не будешь жалеть об этом выборе, Алина?

Я смотрю в окно, на заснеженные крыши Нортвуда, на тонкую струйку дыма из трубы нашего цеха. Потом снова на Рейнара. На губах появляется чуть грустная, но твердая улыбка.

— Не знаю, честно. Может, и буду. Когда-нибудь, холодной зимней ночью, буду сидеть у камина, кутаясь в плед, и думать: «А что, если бы я тогда согласилась? Какой была бы моя жизнь сейчас?» Но я точно знаю одно: я буду гораздо, неизмеримо сильнее жалеть, если сейчас струшу и сбегу, бросив все на полпути. Вот этого я себе точно никогда не прощу.

Он ничего не говорит. Но я вижу как в глубине его темных, почти черных глаз что-то меняется. Лед, который всегда сковывал его взгляд, когда он смотрел на Айлин, кажется, треснул. И сквозь эту трещину пробивается что-то теплое, живое. Что-то похожее на… одобрение? Уважение? А может, даже… восхищение?

Я не уверена, но мне отчаянно хочется верить, что это именно оно. И от этой мысли по телу разливается приятное тепло, а на душе становится удивительно легко. Он принял мою позицию. И он ее не осуждает. А это — самое главное.

Рейнар медленно кивает.

— В таком случае, леди Айлин, — его голос звучит уже мягче, почти без официальных ноток, — я буду с неослабевающим интересом следить за твоими свершениями. И за тем, к чему они приведут Нортвуд… и всех нас.

Он на мгновение замолкает, а потом на его губах появляется едва заметная, почти неуловимая улыбка. Та самая, от которой у меня почему-то всегда начинает быстрее биться сердце.

— А теперь, — говорит он, — проводи меня, пожалуйста, до кареты. У меня там кое-что для тебя есть. Я не стал брать это с собой сразу… не был уверен, каким будет твое решение.

Кое-что для меня? Сердце делает неожиданный кульбит.

Что это может быть?

После такого разговора, после такого решения… это подарок? Или, может, какой-то важный документ, касающийся Нортвуда? Или… или что-то совсем другое?

Интрига щекочет нервы, заставляя забыть о только что пережитом напряжении.

— Конечно, — киваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все трепещет от любопытства.

Мы выходим из кабинета. Коридор, который только что казался мне путем на Голгофу, теперь выглядит совершенно иначе. Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, играет на пылинках в воздухе, создавая какую-то волшебную, почти праздничную атмосферу.

Я иду рядом с Рейнаром, чуть позади, как того требует этикет (я это вычитала в книгах, которые проглотила еще в первые недели обитания здесь, когда искала информацию о местном мире). Но сейчас я не чувствую себя его подчиненной или просто «женой по необходимости». Сейчас я ощущаю его присутствие совершенно по-другому.

Не как герцога, а как… мужчины. Сильного, уверенного, надежного. Я чувствую тепло, исходящее от него, едва уловимый запах дорогого сукна его плаща, смешанный с чем-то еще, неуловимо мужским, немного диким, как свежий ветер после грозы.

Мы не говорим. Тишина между нами больше не давит, она… она наполнена чем-то новым. Ожиданием. Каким-то невысказанным пониманием. Может быть, даже… зарождающейся надеждой?

Я украдкой смотрю на его профиль — строгий, аристократический, но сейчас, как мне кажется, он неуловимо смягчился. И мне отчаянно хочется верить, что мое решение… оно было правильным не только для Нортвуда. Возможно, оно было правильным для нас обоих.

На крыльце нас уже ждет Корвус, как всегда невозмутимый. Он бросает на меня быстрый, изучающий взгляд, потом переводит его на Рейнара. Кажется, он тоже чувствует изменение в атмосфере.

Рейнар подходит к карете, останавливается у дверцы, но не спешит садиться. Вместо этого он поворачивается ко мне.

— Алина, — его голос снова звучит серьезно, но теперь в нем нет той ледяной официальности, что была в кабинете. Теперь в нем… что-то другое. Трепетное? — Я должен сказать, что впечатлен твоей решимостью. Твоим мужеством остаться здесь и бороться, когда тебе предложили такой выход.

Я чувствую, как щеки заливает предательский румянец. Вот это комплимент от самого герцога! Прямо неловко как-то.

— Ой, да что вы, ваша светлость… — отмахиваюсь я, смущенно улыбаясь. — Какое там мужество. Просто… упрямство непроходимое, наверное. И чувство ответственности размером с дирижабль.

Рейнар усмехается — по-настоящему, открыто, и от этой улыбки его суровое лицо преображается, становится моложе и… притягательнее.

— Упрямство, которое меняет мир вокруг себя, Алина, — говорит он, и его взгляд становится глубоким, проникающим в самую душу, — это и есть истинное мужество. Ты вдохнула жизнь не только в это тело, которое носила Айлин. Прямо сейчас ты вдыхаешь жизнь в этот забытый край. Далеко не многие на это способны. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Его слова, его голос, этот прямой, пристальный взгляд…

Что-то внутри меня щелкает, словно старый замок наконец-то поддался правильному ключу.

Шум деревни, гомон людей, скрип упряжи — все это отступает на задний план, растворяется. Остаемся только мы двое, стоящие друг напротив друга, и эта внезапно возникшая, почти осязаемая тишина, наполненная каким-то невероятным, звенящим напряжением. Время будто замедляет свой бег, замирает.

И мне на какой-то безумный миг хочется, чтобы оно так и замерло навсегда. Чтобы этот момент — его глаза напротив моих, его тихий голос, это странное, будоражащее чувство, которое зарождается где-то в глубине души — длился вечно.

Это не похоже ни на что, что я испытывала раньше. Ни с Олегом, этим козлом, о котором и вспоминать-то противно. Ни с теми немногочисленными парнями, с которыми у меня были какие-то невнятные отношения до него. Это другое.

Гораздо глубже, сильнее, острее. Как будто невидимая ниточка протянулась между нами, и по ней бегут искры, заставляя сердце трепетать. Мне так… хорошо сейчас рядом с ним. Спокойно. И одновременно так волнительно, что дыхание спирает.

Я будто растворяюсь в этом ощущении, забывая обо всем на свете. О том, что я в чужом теле.

Но тут же просыпается мой внутренний цензор: «Алина, ты в своем уме? Это же тело его покойной жены! Это… это вообще правильно?»

А сердце отвечает ему: «Да какая, к черту, разница, если так хорошо⁈»

Мне кажется, или Рейнар чуть наклоняется ко мне?

Его взгляд опускается на мои губы, и я невольно сглатываю. Дыхание замирает в груди. Всего на долю секунды, но я замечаю, как он чуть-чуть, самую малость, наклоняется ко мне.

Неужели?.. Он… он что, хочет…

Скри-и-ип!

Дверца кареты с оглушительным скрипом распахивается, разрушая хрупкое волшебство момента, как молот — тонкое стекло. Из кареты высовывается встрепанная голова слуги в ливрее.

— Ваша Светлость! — раздается немного испуганный голос слуги. — Эта шкатулка и письмо? Вы их просили подготовить для леди Айлин?

Слуга протягивает небольшую, изящную шкатулку из темного дерева и запечатанный сургучом конверт.

Я вижу, как на лице Рейнара мелькает тень раздражения. Он резко выпрямляется, и вся магия застывшего мгновения исчезает, словно ее и не было.

А я… я стою растерянная, пытаясь понять, что это сейчас было.

Мне просто показалось? Или Рейнар действительно… хотел меня поцеловать?

И эта искра, что пробежала между нами… она была настоящей? Или это просто моя разыгравшаяся фантазия? Результат стресса и эмоционального напряжения.

Щеки снова горят, и я чувствую себя невероятно глупо.

Рейнар сдержанно кивает слуге, берет у него шкатулку и письмо.

— Ах, да. Вот, держи, Алина, — он протягивает их мне, и голос его снова звучит ровно, почти отстраненно, хотя в глазах, как мне кажется, все еще пляшут какие-то смешливые искорки. — Ответ от моей матушки. На твой подарок.

Ответ от Матильды!

Я с трепетом принимаю шкатулку. Она неожиданно тяжелая для своего размера. Что там внутри? Ответная благодарность за кремы? Или, наоборот, какой-нибудь изящный, но недвусмысленный намек на то, что я должна держаться от нее подальше?

Например, пустой флакон из-под яда? Не, ну а что, от Матильды можно ожидать чего угодно.

Сердце снова бешено колотится, но на этот раз от тревожного предвкушения.

— Мне нужно возвращаться, Алина, — говорит Рейнар, отвлекая меня от размышлений. — Дела в столице не ждут. Но я обязательно приеду позже. Проследить за твоими свершениями. И не только за ними.

Последнюю фразу он произносит как-то особенно, с намеком, отчего у меня снова вспыхивают щеки.

— Спасибо, Рейнар, — я искренне улыбаюсь ему. — За все. За правду. За возможность выбора…

Хочу добавить «и за то, что приехал», но эти слова почему-то застревают в горле. Я пока так и не понимаю насколько мы близки друг к другу — не на бумаге, а жизни, — поэтому не знаю уместными ли будут эти слова.

Рейнар кивает, и в его взгляде на мгновение я будто снова чувствую как между нами проскальзывает что-то теплое, почти нежное. Но это не идет ни в какое сравнение с тм прерванным моментом.

А потом Рейнар резко разворачивается, отдавая команду Корвусу и садится в карету. Хлопает дверца, щелкает кнут кучера, и карета, сопровождаемая отрядом всадников, медленно трогается с места, разбрызгивая комья подтаявшей грязи.

Я стою на крыльце, провожая их взглядом, пока кавалькада не скрывается за поворотом.

В руках у меня — шкатулка от Матильды. Загадочная, тяжелая, обещающая… что?

Пальцы дрожат от нетерпения. Настолько, что мне даже не с первого раза удается справиться с крышкой. Наконец, она поддается. Я зажмуриваюсь на секунду, а потом медленно, с замиранием сердца, открываю глаза и заглядываю внутрь…

Рейнар

Карета трогается, разбрызгивая комья подтаявшей грязи. Я откидываюсь на бархатные подушки, но расслабиться не получается. Мысли, одна настойчивее другой, кружатся в голове, и все они — об Алине.

О той невероятной женщине, что стоит сейчас на крыльце захудалого особняка в этом забытом богами Нортвуде, и от которой у меня почему-то так предательски часто замирает сердце.

Она слишком сильно отличается от Айлин. Настолько, что даже сложно поверить, что они носят одно и то же лицо, одно и то же тело.

Айлин была как морок, как красивый, но ядовитый цветок — притягивала взгляд, но отталкивала сутью. Истеричная, эгоистичная, пустая. Я почти научился не замечать ее, воспринимая лишь как необходимую деталь в механизме продолжения рода.

Алина… она другая. В ней — жизнь. Настоящая, бьющая ключом. В ее глазах — огонь, в ее словах — ум и какая-то невероятная, почти детская искренность, смешанная с неожиданной мудростью. Ее упрямство, которое поначалу так раздражало в Айлин, в ней выглядит как несгибаемая воля, как решимость идти до конца.

Я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы Алина осталась. Здесь, в этом мире. Рядом со мной. Это желание — острое, почти болезненное, и совершенно неуместное. Я не вправе требовать этого от нее. Она — пленница чужого тела, чужой судьбы. Вырванная из своего мира, из своей жизни… какой бы она там ни была. И я, как герцог, как мужчина, обязан сделать все, чтобы помочь ей. Даже если это будет означать удар по моему положению, по будущему моего рода. Потерять свою истинную пару это почти катастрофа для дракона. Но заставлять ее остаться здесь против воли?

Нет. Я не могу на это пойти.

Вспоминаю ее лицо, когда она говорила о Нортвуде, о его жителях. Та стойкость, с которой она приняла новость о возможности вернуться, и тот почти материнский порыв, с которым она отказалась от этого шанса — ради людей, которых едва знает, ради земли, которая стала для нее чужим домом.

Айлин бы на ее месте устроила скандал, потребовала бы немедленно вернуть ее обратно, обвинила бы всех и вся в своих несчастьях. Алина же… просто взвалила на свои хрупкие плечи эту непосильную ношу и решила бороться.

Восхитительно. И до безумия притягательно.

Я уже давно не воспринимаю ее как Айлин. Да, внешность та же — прекрасное лицо, изящная фигура, водопад каштановых волос. Но душа… душа в этом теле другая.

Яркая, смелая, гордая, интересная, будоражащая кровь. И от этого я чувствую себя еще пакостней. Потому что Алина гораздо больше той, прежней Айлин, достойна быть рядом со мной. Достойна быть герцогиней.

И я бы с радостью согласился на такой «размен», если бы это было возможно.

Но что думает об этом сама Алина? Чего она хочет на самом деле? Остаться здесь, в этом жестоком, полном интриг мире, в теле женщины с ужасной репутацией? Или вернуться домой, к своей прежней жизни, какой бы она ни была?

А магия? Только магия Айлин могла резонировать с моей драконьей сутью. Если вдруг магия ушла насовсем вместе с душой Айлин… что тогда? Сможет ли Алина, девушка из мира без магических способностей, когда-нибудь по-настоящему стать моей парой? Сможет ли она дать мне наследника? Или я в любом случае обречен на одиночество, а мой род — на угасание?

Вопросы, от которых голова идет кругом.

Сомнения, терзающие душу.

И это странное, почти забытое чувство… тяга к ней, к Алине. Не просто как к истинной, как к сосуду для продолжения рода. А как к женщине. Такой живой, такой настоящей… и такой чужой.

Карета резко дергается, выводя меня из задумчивости.

Напротив меня и Корвуса сидит маг, которого мы привезли с собой в Нортвуд. Мастер Калибан — так он представился. Мужчина лет под сорок, с худым, аскетичным лицом, вечно бегающими из стороны в сторону глазками и хитрым выражением лица. Говорит он тихо, отрывисто, будто что-то скрывая. Именно он, по приказу Эмерика Грейва, и провел тот ритуал, что притащил Алину в наш мир.

— Ваша Светлость, — его голос, как всегда, чуть дребезжит, — Раз уж та девка отказалась возвращаться, получается я могу быть свободен?

«Девка»? У меня все закипает от этого пренебрежительного обращения. Дракон внутри меня недовольно рычит.

— Ее имя — леди Айлин, герцогиня Гранд, маг! — голос мой звучит холоднее зимнего ветра. — И ты будешь обращаться к ней подобающим образом. Даже в ее отсутствие. Ясно?

Калибан вздрагивает и съеживается под моим взглядом.

— Да… ваша светлость. Прошу прощения.

— Что же касается твоей свободы… — продолжаю я тем же ледяным тоном, — ты будешь свободен тогда, когда я сочту это нужным. И ни секундой раньше. А пока, раз у тебя так много свободного времени на пустую болтовню, подумай лучше над тем, как вернуть душу, которую ты так неосторожно вырвал из чужого мира, даже если пройдут все критические сроки, о которых ты говорил.

Глаза мага расширяются от ужаса.

— Но, ваша светлость! Это… это совершенно невозможно! Как я и сказал, чем больше проходит времени, тем меньше вероятность успеха! Еще от силы месяц и все… это будет уже за гранью моих возможностей!

— Невозможно? — я слегка изгибаю бровь. — Еще совсем недавно считалось невозможным и само перемещение душ между мирами, не так ли, маг? А ты, тем не менее, это сделал. Так что избавь меня от своих «невозможно». Ищи. Думай. Экспериментируй. Мне нужен результат.

Это жестокое требование, я знаю, но я не намерен сдаваться. Я сделаю все чт ов моих силах, чтобы Алина могла вернуться к своей привычной жизни.

Корвус, молчавший все это время, поворачивается ко мне. Его лицо, как всегда, непроницаемо, но во взгляде я улавливаю сомнение.

— Как думаете, — тихо спрашивает он, — После того как Алина закончит здесь, она вернется в свой мир?

Я перевожу взгляд на мутное окно кареты, за которым проплывают унылые, раскисшие от весенней распутицы пейзажи. Нортвуд остался далеко позади.

— У нее воля, как закаленная сталь, Корвус, — отвечаю я, и на моих губах появляется слабая, почти печальная улыбка. — И сердце, которое болит не только за себя. Как только эта боль утихнет, она сможет сделать окончательный выбор. Я не могу даже предположить каким он будет, а потому мне остается только быть готовым к любому ее решению. Что бы она ни выбрала, я ее поддержу.