Никита

Когда именно Аверина начала занимать слишком много места в моей голове, я не знал. У таких вещей не бывает точного срока. Невозможно открыть календарь и найти день, когда женщина, на которую ты не имел права смотреть, перестала быть просто подругой жены, которую приходилось терпеть за общим столом, и стала первой, кого ищешь глазами, входя в помещение.

Сначала я просто начал на неё смотреть. Не постоянно. Не так, чтобы это мог заметить кто-нибудь ещё. Короткими взглядами, которым всегда находилось объяснение. Катя слишком громко смеялась. Снова перебивала собеседника. Явилась в очередном платье, созданном исключительно для того, чтобы окружающие мужчины забывали, зачем вообще пришли. Объяснения всегда находились. Проблема была лишь в том, что других женщин мне не требовалось объяснять самому себе.

Аверина умела привлекать внимание, даже когда ничего для этого не делала. Её манеру разговаривать легко было принять за флирт. Она смотрела прямо в глаза, чуть склоняла голову, улыбалась, легко касалась чужой руки и смеялась так, словно мужчина напротив только что сказал что-то предназначенное исключительно для неё. Через пять минут официант приносил блюдо, которого не было в меню, администратор находил столик в забитом ресторане, а незнакомый человек был уверен, что между ними возникло что-то особенное.

Катя ничего не обещала. Она просто разговаривала. Одинаково тепло — с женщинами, стариками, детьми, друзьями и обслуживающим персоналом. Только мужики почти всегда понимали это иначе. Начинали расправлять плечи, придвигаться ближе, предлагать помощь, о которой их не просили. Я замечал всегда. Видел, как менялись их взгляды, куда опускались, насколько дольше необходимого задерживались на её лице и теле. И каждый раз испытывал одно и то же глухое раздражение, хотя тогда ещё убеждал себя, что меня выводит из себя исключительно мужская предсказуемость перед идеально спроектированной женской внешностью. На самом деле мне просто не нравилось, когда на неё смотрели другие.

Я хорошо помнил Тенерифе. Мы отдыхали большой компанией. Днём почти все собрались у бассейна. Кристина разговаривала с кем-то из знакомых, я просматривал сообщения в телефоне. Катя лежала на соседнем шезлонге в чёрном купальнике и больших тёмных очках. Тонкие бретели купальника спустила с плеч, чтобы не осталось следов. Светлые волосы были собраны наверх. Кожа блестела от воды и масла для загара. Ничего особенного. Красивая молодая женщина возле бассейна. Таких на курорте было достаточно. Только смотрел я почему-то именно на неё.

Катя лежала на животе, повернув лицо к солнцу. Одна капля воды медленно двигалась вдоль позвоночника и исчезла у края ткани. Я проследил за ней взглядом. Потом ещё раз осмотрел длинные ноги, тонкую талию, округлые бёдра. Не как муж подруги. Как мужчина, который представлял, что сделает с этим телом, если однажды получит право прикоснуться.

Желание было резким, тяжёлым и настолько откровенным, что мне пришлось заставить себя отвернуться. Я посмотрел на экран телефона, не прочитал ни одной строчки и через несколько секунд снова поднял глаза.

К бассейну подошёл официант. Катя что-то спросила, улыбнулась. Парень задержался возле неё значительно дольше, чем требовалось, принёс воду, потом зачем-то вернулся с фруктами. Она поблагодарила и снова устроилась на шезлонге, даже не заметив, что он оглянулся дважды. Или сделала вид, что не заметила. Мне захотелось подозвать его и объяснить, куда именно следует смотреть во время работы.

Вот тогда я впервые честно признал хотя бы часть правды. Я хотел её. Хотел перевернуть на спину, раздвинуть эти длинные загорелые ноги и стереть с лица привычную насмешливую улыбку. Хотел услышать, каким станет её голос, когда она перестанет спорить и начнёт стонать. Хотел оставить следы на коже, к которой сейчас мысленно прикасалась половина мужиков возле бассейна.

Самые простые и низменные мужские инстинкты. Так я это называл. Похоть была понятной. С ней можно было бороться. Достаточно не приближаться, не прикасаться и не позволять собственным фантазиям влиять на поступки.

Чувства были бы значительно большей проблемой. Я был женат на её подруге. Нет смысла теперь переписывать прошлое так, будто весь наш брак оказался ошибкой. Мы с Кристиной были близкими людьми, подходили друг другу по происхождению, амбициям и представлениям о правильной жизни. Она знала мои правила, я — её. Тогда я считал спокойное партнёрство любовью и не задавался вопросом, почему рядом с собственной женой никогда не испытывал ничего похожего на то, что вызывала во мне Аверина.

Только существование всего этого не отменяло того, что рядом постепенно зарождалось другое чувство. Неправильное, неудобное и направленное на женщину, о которой я вообще не имел права думать. Это не делало Кристину менее значимой. Зато многое говорило обо мне. Это не делало меня хорошим мужем. Впрочем, и хорошим человеком — тоже. Я мог сколько угодно убеждать себя, что испытываю к Кате исключительно неприязнь. Но обычная неприязнь не заставляет мужчину смотреть на каплю воды, стекающую по чужой спине, и потом годами помнить, куда именно она исчезла.

Я не понимал, когда желание перестало быть только желанием. Наверное, потому, что слишком старательно не позволял себе в этом разбираться. Проще было злиться. Считать Катю избалованной, несерьёзной и слишком привыкшей к мужскому вниманию. Разговаривать с ней жёстче, чем требовалось. Искать повод поставить на место, хотя на самом деле хотел видеть её только в одном месте — под собой.

Я был уверен: если когда-нибудь получу эту женщину, всё закончится. Обычная мужская одержимость недоступной женщиной. Несколько раз трахнуть — и желание потеряет остроту. Я наконец перестану смотреть, замечать, злиться и думать о ней значительно чаще, чем имею право.

Потом Катя оказалась рядом каждый день. Я привык к её голосу в приёмной, каблукам за дверью и запаху духов в кабинете. Она знала моё расписание лучше меня, понимала настроение по одному взгляду и единственная не начинала нервничать, когда я повышал голос. Иногда бесила до желания выставить за дверь, а через час я уже искал повод снова вызвать её к себе.

В Сочи я наконец получил женщину, которую хотел годами, и убедил себя, что одной ночи будет достаточно. Не было. Я постоянно возвращался мыслями к тому, что произошло между нами, и решил, что после второго раза станет легче. Потом — после третьего. Нужно было просто насытиться Авериной и наконец перестать о ней думать.

Когда Катя уволилась в первый раз, я приехал к ней на Малую Бронную, убеждая себя, что собираюсь вернуть её на работу. Она слишком много знала, слишком хорошо справлялась со своими обязанностями, и искать нового помощника мне совершенно не хотелось. Удобное объяснение. На самом деле я до одури хотел её снова трахнуть. Хотел с того самого момента, когда вышел утром из её номера на инвестиционном форуме. Рассчитывал, что мы наконец получим друг друга без спешки и необходимости делать вид, будто произошедшее в Сочи было ошибкой. Мы оба получим то, к чему шли столько лет, насытимся друг другом и спокойно разойдёмся. Я слишком долго смотрел на эту женщину и представлял её под собой. Мысленно трахал Аверину чаще, чем готов был признать даже самому себе, пока возвращался домой к жене и продолжал изображать человека, полностью контролирующего собственную жизнь. Наверное, поэтому при каждом удобном случае проходился по её внешности. Намекал на искусственность, высмеивал бесконечные процедуры, дорогую одежду и стремление довести себя до какого-то придуманного идеала. Говорил о её мужчинах так, будто Катя была неразборчива и готова лечь в постель с любым, кто достаточно богат и настойчив. Чем сильнее я её хотел, тем старательнее пытался обесценить.

Катя предложила секс без обязательств после шести тридцати. Именно то, чего я хотел. Во всяком случае, именно в этом убеждал себя. Но первой мыслью почему-то стало: и это всё, что тебе от меня нужно?

Я годами хотел эту женщину. Искал глазами, ревновал, злился и верил, что однажды получу — и меня отпустит. А она спокойно предложила несколько часов после шести тридцати, словно всё происходившее между нами действительно можно было ограничить постелью и временем на часах. Меня покоробило. Катя открыто сказала, что хочет меня, но больше ей от меня ничего не нужно. Странная реакция на идеальные условия. Она просто первой произнесла вслух то, что должно было устраивать нас обоих. Я согласился.

Только после каждого раза я хотел её ещё сильнее и довольно быстро понял, что уже не только её тело. Тогда уже стоило понять, что это давно не обычное желание. Я не понял. Получил ключ, оставил одежду, начал говорить «домой», имея в виду её квартиру. И продолжал считать, что контролирую происходящее. На самом деле контроль закончился в тот момент, когда я впервые остался рядом не ради секса. Когда начал каждый вечер заканчивать работу с единственным желанием — сесть в машину и поехать на Малую Бронную. Мне нравилось слушать, как она ходит по квартире. Нравилось просыпаться оттого, что Катя во сне забросила на меня ногу и заняла почти всю кровать. Нравилось, что она оставляла чашки где попало, спорила со мной из-за каждой мелочи и могла посреди серьёзного разговора сказать такую глупость, что я забывал, из-за чего злился.

Она постоянно слушала какие-то дурацкие песни и подпевала. Могла ходить по квартире и громко петь, а после пары бокалов вина могла включить музыку на полную громкость и устроить танцы прямо передо мной, совершенно не обращая внимания на открытый ноутбук и разговор, который я пытался вести.

Иногда она специально вставала между мной и экраном.

— Аверина, я работаю.

— Я вижу. Это ужасно скучно. Давай лучше я тебе спою. Тебе ведь нравится, как я пою?

— Нет, Катя. И никогда не нравилось.

— Ты просто боишься признать, что у меня талант.

Разумеется, она начинала петь. Я ещё какое-то время изображал крайнее недовольство, но надолго меня не хватало. Через пару минут всё равно смеялся, захлопывал ноутбук и притягивал Катю к себе на колени. Работа на этом обычно заканчивалась. И далеко не всегда из-за её пения.

Рядом с Катей в квартире никогда не было по-настоящему тихо. Она заполняла собой всё пространство — музыкой, смехом, разговорами из другой комнаты, разбросанными вещами и запахом своих духов. Раньше я считал, что люблю тишину. Оказалось, я просто не знал, чей голос хочу в ней слышать.

Я просто хотел быть с ней рядом. Этого я себе уже не объяснял. Ни одна женщина никогда не имела надо мной такой власти. Ни одна не могла одним взглядом испортить мне день, одной улыбкой заставить забыть о работе, одним молчанием довести до состояния, в котором я переставал нормально соображать. Я управлял компаниями, деньгами и людьми. Принимал решения, от которых зависели чужие жизни. Всегда точно знал, чего хочу и как это получить. Рядом с Авериной я не управлял даже собой. И вместо того чтобы признать очевидное, продолжал называть это желанием, раздражением, привычкой. Чем угодно, кроме любви.

Если бы в тот вечер два с половиной года назад я назвал Катю своей женщиной, пришлось бы признать главное: она уже стала человеком, которого я боялся потерять. Поэтому продолжал спорить. Она говорила, что ей нужна определённость. Я отвечал про свадьбу. Она спрашивала, вижу ли рядом именно её. Я зачем-то заговорил о детях, которых никто у меня не требовал. Каждое её слово приближало к ответу, который я уже знал, но не был готов произнести.

А потом Катя сравнила меня с Воронцовым. Попала точно туда, куда не следовало. Воронцов всегда действовал мне на нервы, когда дело касалось её. Я ударил в ответ. По её прошлому, по мужчинам, по страху, что проблема всегда была в ней. Я знал, куда бью. Увидел слёзы и всё равно не остановился. Никакого достойного объяснения этому не существовало. Я чувствовал себя загнанным в угол и сделал то, что привык делать с любым человеком, пытавшимся лишить меня контроля: заставил отступить первым. Только передо мной стоял не противник на переговорах. Женщина, которую я любил. Тогда я ещё не произносил этого слова даже самому себе.

Сказать это вслух для меня означало отказаться от последней иллюзии, будто я всё ещё контролирую происходящее. Признать, что Аверина, по которой я годами сходил с ума и которая даже не подозревала, насколько сильно на меня влияет, получит окончательную власть надо мной. Я не хотел давать такую власть ни одному человеку. Особенно ей.

Я сознательно причинил ей боль, потому что собственный страх разозлил меня сильнее её слёз. И всё равно считал, что ничего непоправимого не произошло. Катя просто злилась. Ей требовалось время, чтобы успокоиться. Первые три дня я ждал. Я не допустил мысли, что она действительно сможет уйти. До этого люди всегда возвращались. Принимали мои условия, подстраивались, искали способ восстановить отношения. Я привык считать, что последнее решение в любом случае останется за мной. Поэтому даже не допустил мысли, что Катя действительно ушла.

Даже возле лаборатории, когда она сказала, что вечером улетает в Америку, я всё ещё не поверил. Решил, что она пытается меня наказать. Я даже не мог предположить, что она беременна. В моей голове Аверина была женщиной, которая не хотела детей. Я не мог представить её с ребёнком на руках, среди бутылочек, подгузников и бессонных ночей. Катя слишком любила свободу, путешествия, шумные компании и собственную лёгкую жизнь. По крайней мере, именно такой я привык её видеть. Мне даже в голову не пришло, что она может захотеть ребёнка. Моего ребёнка.

Я слишком долго считал, что знаю о ней всё, хотя на самом деле видел только ту Катю, которую мне было удобно видеть. Красивую, несерьёзную, не способную ни к глубокой привязанности, ни к решению, которое навсегда изменит её жизнь.

Поэтому, когда она сказала, что улетает, я позволил ей сесть в машину. Был уверен: Аверина вернётся. До последней секунды был уверен: её отъезд ничего не заканчивает. Пройдёт неделя. Может быть, месяц. Катя успокоится, соскучится по своей жизни в Москве, по родителям, по друзьям. Возможно, поймёт, что американский проект ей не подходит. Вернётся — и тогда уже я решу, что сказать и на каких условиях продолжатся наши отношения. Даже её уход превратил в способ вернуть себе власть над происходящим.

Катя выбрала уехать. Я выбрал не догонять. Тогда это казалось контролем. На самом деле было трусостью.

Когда она улетела, в первый день я злился. Во второй решил, что Катя намеренно не отвечает, хотя к тому моменту написал ей уже несколько раз. На третий постоянно открывал нашу переписку и раздражённо откладывал телефон. Через неделю перестал нормально спать. Просыпался среди ночи и машинально тянулся к другой половине кровати. После работы заезжал на Малую Бронную, стоял в машине напротив её окон, надеясь увидеть свет, а потом объяснял себе, что просто решил поужинать на Патриарших.

В офисе было ещё хуже. Я слышал каблуки за дверью и поднимал голову, хотя прекрасно знал, что войдёт другая женщина. Несколько раз начинал произносить имя Кати, обращаясь к новой помощнице. На совещаниях ждал, что она положит передо мной нужные документы, напомнит о встрече. От одного упоминания её фамилии внутри поднималась такая ярость, что сотрудники быстро научились вообще её не произносить.

Через неделю распорядился полностью переделать приёмную. Заменили стол, кресла, шкафы, светильники. Перекрасили стены. Убрали кофемашину, которой пользовалась Катя, и переставили мебель так, чтобы, открывая дверь кабинета, я больше не видел места, где она сидела. Сотрудникам объяснили, что это обновление корпоративного стиля. На самом деле я просто не мог каждый день смотреть на пустой стол и ждать женщину, которая больше не собиралась возвращаться.

Ремонт не помог. Катя исчезла из приёмной, но не из моей головы. Именно тогда, спустя неделю, я впервые назвал происходящее правильным словом. Любовь.

Не возле лаборатории. Там был страх. Панический, злой и унизительный страх потерять человека, над которым у меня никогда не было власти. Любовь я признал позже, когда Кати уже не было и контролировать оказалось нечего.

Тогда же впервые задумался, любил ли вообще Кристину. Ответ мне не понравился. Я был к ней привязан, ценил её, привык считать близким человеком. Но то, что существовало между нами, оказалось не любовью. Во всяком случае, не той, которую я узнал рядом с Катей. Вероятно, любовью я называл удобство двух подходящих друг другу людей. Из-за Кристины я никогда не сходил с ума. Не забывал работать. Не перестраивал офис, чтобы не видеть пустое кресло. Не просыпался с ощущением, что из жизни вырвали что-то необходимое.

С Катей ничего удобного не было. Она стала первой женщиной, потеря которой причинила настоящую физическую боль. Я впервые страдал и ненавидел её за это почти так же сильно, как любил.

Казалось бы, после такого открытия следовало немедленно найти Катю, прилететь и сказать всё, чего она не услышала в Москве. Я не сделал этого. Я мог найти её. Одного звонка хватило бы, чтобы узнать адрес и новый номер. Не нашёл. Следующие два с половиной года делал всё, чтобы снова не произносить слово «любовь» даже самому себе. Работал, встречался с другими женщинами, возвращался в пустой дом и убеждал себя, что Аверина осталась в прошлом. Она не осталась. Ни на один день. Я не переставал её любить. Я просто снова назвал любовь другими словами: сожалением, злостью, привычкой, незакрытым вопросом.

А потом увидел её в детском магазине. Сначала только светлые волосы. Узнал раньше, чем она повернулась. Вокруг были люди, камеры, журналисты, но всё исчезло в ту секунду, когда я понял, что передо мной действительно она. Я тогда не знал, что Катя уехала от меня беременной. Не знал, что потерял не только любимую женщину. Но одно знал уже давно. Единственной женщиной, которую я действительно любил, всё это время оставалась Аверина. И два с половиной года назад я потерял её не потому, что она потребовала слишком многого. Потому что сам оказался слишком трусливым, чтобы произнести несколько простых слов.

Трёх недель хватило, чтобы мой дом изменился до неузнаваемости. На лестнице появились игрушки, в гостиной постоянно работали мультфильмы, а заяц Алисы перемещался по этажам совершенно непредсказуемо. Рядом с моими документами теперь легко можно было обнаружить поильник, Катя оставляла чашки где попало, и впервые за много лет я возвращался не в пустой тихий дом, а к ним.

Дом больше не знал тишины. В нём постоянно что-то падало, звенело, пищало или требовало немедленно включить «мути». Алиса топала по коридорам, звала зайца, сердилась на непослушную пирамидку и бежала ко мне, едва услышав голос.

Катя делала вид, что не ждала моего возвращения, но через несколько минут всё равно оказывалась рядом. Её кремы занимали половину ванной, а чашки возникали в самых неожиданных местах. Раньше всё в этом доме лежало там, где ему было положено. Теперь — там, куда сумели дотянуться две Аверины.

Я впервые за много лет был счастлив. Ещё сегодня утром. Я поднял Алису из кроватки, переодел, отнёс к Вере и вернулся в спальню. Катя спала, раскинувшись поперёк кровати и заняв мою половину. Телефон валялся на кресле разряженным, возле кровати стоял пустой стакан. Я подключил телефон к зарядке, принёс воду и остановился рядом. Несколько секунд просто смотрел на неё. На припухшие после сна губы, светлые волосы на подушке, голое плечо, выглядывающее из-под одеяла. Ночью я почти не выпускал её из рук, а утром всё равно не мог уйти сразу. Наклонился, поцеловал в висок. Она сонно придвинулась ближе.

В тот момент мне не требовалось от жизни ничего больше. Они обе были здесь, в моём доме. Моя дочь ждала внизу. Любимая женщина спала в моей постели. Вечером я собирался вернуться и снова увидеть их.

Я был, блядь, уверен, что у нас всё хорошо. Теперь между нами стоял раскрытый чемодан. Катя успела сложить в него только часть вещей, но одного взгляда оказалось достаточно, чтобы на несколько секунд представить пустую спальню, исчезнувшие платья и её половину кровати, к которой я уже привык.

Страх появился раньше злости. Я решил, что она опять исчезнет. Заберёт Алису, доедет до аэропорта и улетит прежде, чем успею понять, что происходит.

Я даже не установил запрет на вывоз дочери. Был настолько уверен, что у нас всё хорошо, что впервые не предусмотрел худшего. Потом Катя сказала про Малую Бронную. Стало ненамного легче. Три недели назад я ещё мог представить этот дом без них. Сейчас — уже нет.

Она стояла передо мной. Подбородок был упрямо поднят, а под моими пальцами на её шее быстро бился пульс. Катя спросила, когда всё началось. Я не мог назвать точный день. Не знал, в какой момент желание перестало быть только желанием. Когда привычка видеть её рядом стала потребностью. Когда женщина, которую я хотел просто трахать, заняла все мысли и осталась в них на годы. Но одно знал точно. Это произошло значительно раньше, чем я позволил себе признать и значительно раньше, чем имел на это право.

— Ещё тогда? — тихо спросила Катя.

Объяснять, что именно она имела в виду, не требовалось.

— Ещё тогда. Но в то время я хотел тебя, — ответил я. — Слишком сильно и слишком долго. Любовью назвал это позже.

— Когда?

—Когда ты улетела.

В её глазах мелькнула боль.

— Очень вовремя.

— Я знаю.

Впервые не стал спорить и искать оправдания. Катя опустила глаза.

— Получается, ты уже тогда меня любил, но всё равно позволил уехать?

— Получается.

— Почему?

Я убрал ладонь с её шеи и медленно провёл пальцами по щеке.

— Потому что был уверен, что ты вернёшься. Что успокоишься и дашь мне возможность всё исправить.

Катя медленно подняла на меня глаза.

— Дам возможность тебе всё исправить? — переспросила она. — Даже тогда речь шла только о тебе.

Я сжал челюсть, но спорить не стал.

— Да.

— Ты не думал, что возможность была у тебя возле лаборатории? Что достаточно было сказать мне хотя бы половину того, что говоришь сейчас?

— Думал. Но не сказал.

— Это я помню.

В её голосе не было злости. Только усталость, от которой становилось значительно хуже. Я снова коснулся её щеки, но Катя отвела лицо.

— Ты хотела, чтобы я попросил тебя остаться. А я хотел, чтобы ты осталась без моей просьбы. Чтобы сама передумала, отказалась от билета и вернулась ко мне. Тогда я мог бы продолжать считать, что ничего не проиграл.

Она горько усмехнулась.

— Даже наши отношения ты превратил в переговоры.

— Превратил. И был уверен, что выиграю.

Катя сделала шаг назад, увеличивая расстояние между нами.

— А когда я не вернулась?

— Сначала продолжал ждать. Первую неделю думал, что ты появишься в Москве. Через месяц — что хотя бы позвонишь. Потом понял: этого не произойдёт.

— И всё равно не приехал, хотя мог найти меня за несколько часов.

Это прозвучало не вопросом. Я медленно выдохнул. Ответ не делал меня лучше, но она заслуживала хотя бы один разговор, в котором я не стану прятаться за удобными формулировками.

— Мог. Но боялся, что найду тебя, а у тебя уже другая жизнь. Другой мужчина. Что я опоздал и услышу «нет». Пока я ничего не знал, мог убеждать себя, что ты всё ещё злишься и однажды вернёшься. Если бы услышал от тебя окончательное «нет», изменить его я бы уже не смог.

Катя молча смотрела на меня, словно пыталась совместить услышанное с человеком, которого привыкла считать неспособным бояться.

— Поэтому ты решил вообще ничего не делать.

— Решил вернуть контроль хотя бы над собой. Работал, встречался с другими женщинами, делал вид, что ты осталась в прошлом.

— Получилось?

— Нет.

Я ответил сразу. Катя опустила взгляд на раскрытый чемодан.

— Но ты всё равно прожил без меня почти два с половиной года. Значит, смог.

— Существовать — да. Я вставал в шесть утра, проводил совещания, зарабатывал деньги и иногда трахал женщин, имён которых через неделю не помнил. Я вообще многое могу, Катя. Только счастливым не был ни одного дня.

Её лицо осталось неподвижным, но пальцы сильнее сжали край чемодана.

— И за всё это время ты ни разу не искал меня и не попытался узнать, как я?

— Не искал. Однажды спросил Кристину. Она сказала, что у тебя появился человек, который занимает всё твоё время. Я решил, что ты встретила мужчину.

— Она говорила об Алисе.

— Теперь знаю. А тогда вернулся домой и несколько часов убеждал себя, что мне плевать.

Катя отвернулась и принялась перекладывать лежавшую сверху футболку, хотя та и без того была аккуратно сложена.

— Убедил?

— Нет.

— Если бы ты нашёл меня… — произнесла она едва слышно и замолчала.

— Что?

— Теперь уже неважно. Я не знаю, что тогда произошло бы. Правда не знаю. Но ты не приехал, не позвонил, не сказал ничего из того, что говоришь сейчас.

— Я знаю. И уже не могу никак этого исправить.

Она снова посмотрела на меня.

— Очень удобно признать ошибку спустя два с половиной года.

— В этом нет ничего удобного. Я ошибся, Катя, и я очень об этом жалею.

Между нами повисла тишина.

— И что изменилось сейчас? — наконец спросила она.

Я посмотрел на раскрытый чемодан, а потом снова ей в глаза.

— Я.

Катя невесело усмехнулась, но во взгляде ничего не изменилось.

— За три недели?

— Нет. За два с половиной года без тебя. Просто до сегодняшнего дня мне снова удавалось делать вид, что слов не требуется.

— А теперь потребовались, потому что я начала собирать вещи?

Я перевёл взгляд на чемодан. Ещё недавно он был забит её платьями, бельём и косметикой, которые Катя привезла в мой дом. Теперь всё это могло исчезнуть из него за несколько минут.

— Теперь я увидел этот чемодан и понял, что во второй раз ты можешь уйти по той же причине. Потому что я опять решил, будто ты обязана сама понимать всё, что происходит у меня в голове.

Катя ничего не ответила. Только скрестила руки на груди, словно пыталась отгородиться хотя бы так. Я сделал шаг к ней, но на этот раз не прикоснулся.

— Я не произнёс этого возле лаборатории. Не искал тебя. Не сказал после твоего возвращения, хотя должен был сделать это в первый же день. Вместо этого злился, угрожал, распоряжался твоей жизнью, словно этого достаточно.

— Ты ещё собирался уничтожить меня.

— Передумал.

Уголки её губ едва заметно дрогнули. Так быстро, что можно было решить, будто мне показалось. Но я слишком хорошо знал это лицо.

— Очень великодушно с твоей стороны.

— Я вообще довольно быстро меняю планы, когда ты рядом.

— Неправда. Обычно ты меняешь мои.

— Это тоже верно.

Её короткая улыбка исчезла. Катя снова посмотрела на чемодан.

— Никит, я не хотела заставлять тебя признаваться.

— Ты меня не заставила. Я сказал это не из-за чемодана.

— Я буквально собрала вещи.

— Ты собиралась уехать молча. Если бы я не вернулся за документами, вечером обнаружил бы пустую спальню.

— Я не собиралась забирать у тебя Алису.

— А себя собиралась.

Катя подняла голову. В её взгляде мелькнуло удивление, словно до этой секунды она не понимала, что для меня это две совершенно разные потери.

— Я не знала, нужна ли тебе.

— Теперь знаешь. Ты мне нужна и я тебя люблю.

— Теперь знаю, что ты меня любишь.

Она произнесла это медленно, словно всё ещё пыталась привыкнуть к самой мысли.

— Для тебя этого недостаточно?

Катя ответила не сразу.

— Я не знаю.

Злость дёрнулась внутри привычно и резко. Хотелось потребовать нормальный ответ. Сказать, что я впервые в жизни вывернул перед ней всё, что годами не позволял видеть даже самому себе. Но любовь не была сделкой. Моё признание не обязывало Катю немедленно простить, закрыть чемодан и ответить тем же.

— Хорошо, — произнёс я. — Можешь пока не знать.

Катя нахмурилась.

— И ты не станешь спорить?

— Стану. Позже.

В её глазах мелькнуло что-то похожее на прежнюю улыбку.

— Азаматов…

— Ты хотела услышать правду. Я сказал. Теперь решать тебе.

Эти слова дались значительно сложнее признания. Катя смотрела на меня молча.

— Я не стану удерживать тебя силой, — продолжил я. — Не закрою дверь, не отберу телефон и не распоряжусь отменить машину. Если хочешь вернуться на Малую Бронную, отвезу вас сам.

Её лицо изменилось.

— Правда?

— Нет. Я хочу выкинуть этот чемодан из окна, запереть тебя в спальне и поставить охрану возле двери.

Уголки её губ дрогнули.

— Вот теперь узнаю тебя.

— Но делать этого не стану.

Я подошёл ближе и снова коснулся её щеки. Катя не отстранилась, но продолжала смотреть настороженно, словно боялась поверить раньше, чем я договорю.

— Только прежде чем решишь, запомни: ты находишься здесь не из-за Алисы, журналистов или моей предвыборной кампании. Это не временная мера безопасности. Я перевёз вас сюда, потому что хочу возвращаться к тебе каждый вечер. Хочу просыпаться рядом, слышать твой голос во всём доме и даже видеть этот чёртов халат, который ты бросаешь где попало.

— Я не бросаю его где попало.

— Катя.

— Хорошо. Иногда бросаю.

Её губы едва заметно дрогнули, но взгляд остался серьёзным.

— Я хочу тебя здесь. Не на три недели. Не до конца кампании. Не пока нам удобно. Всегда.

Улыбка исчезла с её лица. Я впервые отвёл взгляд. Всю жизнь мне значительно легче давались распоряжения. В них не существовало возможности услышать отказ. Просьба оставляла выбор за другим человеком. А сейчас этот выбор находился у единственной женщины, чей ответ действительно мог что-то во мне разрушить. Я снова посмотрел ей в глаза.

— Останься.

Катя замерла.

— Что?

— Ты прекрасно услышала.

— Хочу ещё раз.

Я сжал челюсть. Конечно. Аверина не была бы собой, если бы не заставила меня произнести самое трудное дважды.

— Останься со мной, Катя. Не из-за Алисы, не потому, что я так решил, и не до того момента, когда закончится вся эта предвыборная херня. Потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты была рядом. Я должен был попросить об этом два с половиной года назад. Прошу сейчас.

Несколько секунд она просто смотрела на меня. Не улыбалась, не отводила глаз и ничего не отвечала. Тишина затягивалась, и с каждой секундой мне становилось всё труднее сохранять спокойствие.

— Скажи что-нибудь. Не молчи.

Катя медленно опустила взгляд на раскрытый чемодан. Провела пальцами по лежавшим внутри вещам, взяла сверху футболку и повесила обратно в шкаф. Только одну. Я смотрел на эту футболку так, будто от неё зависел результат самой важной сделки в моей жизни.

Катя повернулась ко мне. В её глазах уже не было прежней отстранённости.

— Остальное разберёшь сам, Азаматов.

Я медленно выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время почти не дышал. Напряжение, державшее тело с того момента, как я увидел чемодан, наконец отпустило.

— Нет. Сама справишься.

— Тогда чемодан останется стоять здесь.

Одна мысль об этом раскрытом чемодане продолжала действовать мне на нервы. Я взял его за края, перевернул и вытряхнул вещи прямо на банкетку. Катя возмущённо открыла рот.

— Азаматов!

— Теперь он пустой. Проблема решена.

Она посмотрела на разбросанные вещи, потом на меня. Ещё несколько секунд на её лице было возмущение, но затем она всё-таки улыбнулась. Она не сказала, что любит меня, но осталась. Пока этого было достаточно.