Катя

Утром я проснулась от медленных прикосновений. Большая ладонь неторопливо двигалась по спине — от затылка вдоль позвоночника, задерживалась на пояснице и снова поднималась к плечам. Кончики пальцев едва касались кожи, будто Никита не пытался разбудить меня, а просто проверял, что я всё ещё лежу рядом. Моя щека покоилась у него на груди. Одну ногу я закинула поверх его бедра, руку устроила под рёбрами. Никита обнимал меня поперёк спины и время от времени касался губами волос. Он уже не спал.

— Проснулась? — спросил он хриплым после сна голосом.

— Нет.

— Тогда спи.

Ладонь снова двинулась вниз. Никита крепко, но осторожно размял поясницу. Я невольно расслабилась и теснее прижалась к нему.

— Который час?

— Рано.

— У тебя нет понятия «рано», Азаматов. Ты встаёшь в шесть утра даже в выходные.

— Сегодня не встал.

Я подняла голову. Никита лежал на спине, заложив одну руку под затылок. Волосы слегка растрепались, на подбородке проступила тёмная щетина. Взгляд был сонным, спокойным и непривычно тёплым.

— Почему?

Он убрал волосы с моего лица и заправил их за ухо.

— Ты лежала на мне.

— Мог переложить.

— Мог. Не захотел.

Сказал буднично, словно это было единственным разумным объяснением. Потом обхватил меня за затылок, притянул ближе и поцеловал в лоб. Задержался губами у виска и снова уложил голову себе на грудь. Никита никуда не торопился. Просто держал меня, гладил спину и время от времени целовал волосы. Я осторожно пошевелила ногой и сразу почувствовала тяжёлую твёрдость, упиравшуюся во внутреннюю сторону бедра. Разумеется. Он лениво приоткрыл один глаз.

— Что?

Я осторожно пошевелила бедром и тут же недовольно нахмурилась.

— Убери от меня свою машину для убийства.

Его грудь дрогнула от тихого смешка.

— Куда я её уберу?

— Подальше от меня. Ты вчера ею всё стёр.

Никита опустил взгляд на моё лицо. В уголках его глаз пряталась откровенная насмешка.

— Всё?

Я с самым серьёзным видом прислушалась к ощущениям собственного тела.

— Абсолютно. Я теперь официально пострадавшая от действий этой машины.

Никита лениво провёл ладонью по моей спине и остановился на ягодице. Не сжал — просто накрыл тёплой тяжёлой ладонью.

— Хочешь, пожалею?

Я подозрительно посмотрела на него. Слишком невинно прозвучал вопрос для мужчины, чья ладонь уже лежала у меня на пятой точке.

— Каким образом?

Его пальцы едва заметно погладили кожу.

— Могу погладить.

Я выразительно покосилась на его руку.

— Ты уже гладишь.

Взгляд Никиты медленно опустился ниже, туда, где наши тела соприкасались под одеялом.

— Могу поцеловать.

Я замерла, сразу поняв, какое именно место он собирается «целовать».

— Там?

Уголок его рта приподнялся.

— Именно там, где, по твоим словам, всё стёр. Поцелую, поглажу, пожалею.

Я прищурилась.

— Я уже знакома с твоей терапией. Ты сначала целуешь, а потом мне становится ещё сложнее ходить.

— Значит, лечение работает. Пациентка забывает о первоначальных жалобах.

— Нет, спасибо. Я предпочту естественное восстановление.

Никита усмехнулся и притянул меня ближе.

— Тогда лежи спокойно. Я ничего не делаю.

Я снова почувствовала тяжёлую твёрдость, упиравшуюся во внутреннюю сторону бедра, и медленно подняла на него глаза.

— Вот именно это меня и пугает. У тебя член стоит, рука лежит у меня на заднице, а ты утверждаешь, что ничего не делаешь.

Он невозмутимо пожал плечом.

— Это утро, Катя. У взрослых мужчин иногда так бывает.

— Спасибо за лекцию по возрастной физиологии.

— Обращайся.

Его рука поднялась выше. Очертила рёбра, остановилась под грудью. Большой палец лениво провёл по нижнему краю, затем коснулся соска. Не зажал и не потянул — просто несколько раз погладил подушечкой, наблюдая, как он твердеет. Я прищурилась.

— А это тоже считается «ничего не делаю»?

Никита задумчиво проследил за движением собственного пальца.

— Это наблюдение за естественной реакцией организма.

— Моего организма.

— Я заметил. Поэтому и наблюдаю с особым интересом.

— И что ты собираешься с этим делать?

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем. Мне отказали.

Я подняла на него глаза.

— Когда?

— Минуту назад. Назвали мой член машиной для убийства и приказали держать его подальше.

В голосе Никиты звучала откровенная насмешка. Он убрал руку с моей груди, заложил её под голову и с невозмутимым видом уставился в потолок.

— Я уважаю твоё решение.

— Надо же. Именно сегодня решил стать таким послушным.

— Никогда не поздно начать.

Я несколько секунд изучала его невозмутимое лицо. Потом медленно провела ладонью по груди, спустилась ниже, по напряжённому животу, и обхватила уже твёрдый член. Никита не повернул головы. Только мышцы пресса под моей рукой мгновенно напряглись.

— Аверина, что ты делаешь?

Я провела ладонью вверх, медленно и крепко, задержавшись у головки.

— Хотела проверить, насколько сильно пострадала машина после вчерашней эксплуатации. Но, судя по всему, техника повреждений не получила и уже снова рвётся на объект.

— Убери руку. Объект официально закрыт на восстановительные работы.

Я обхватила его крепче и большим пальцем собрала выступившую на головке влагу.

— Машину это, похоже, совершенно не волнует.

Никита глубоко вдохнул и продолжил смотреть в потолок. Только его бёдра едва заметно двинулись навстречу моей ладони.

— Аверина.

— Что?

— Мне отказали.

Я медленно провела рукой вверх и большим пальцем коснулась головки.

— Возможно, решение пересмотрели.

— Я не работаю с такой неопределённостью.

— Бедный миллиардер. Никаких гарантий.

— Именно.

Он по-прежнему не прикасался ко мне. Даже руку с моей ягодицы убрал. Лежал, заложив руки под голову, и позволял делать всё самой. Только напряжённая челюсть и потемневший взгляд выдавали, каких усилий ему это стоило. Я поднялась и села поверх его бёдер. Волосы упали мне на грудь. Никита медленно провёл взглядом по моему телу.

— И что дальше? — спросил он.

— Ты взрослый мужчина. Догадайся.

— Нет. Вдруг опять неправильно пойму и причиню непоправимый ущерб твоим органам.

— Азаматов…

— Скажи нормально, чего хочешь.

Вот же скотина. Я наклонилась, провела губами по его подбородку и тихо произнесла:

— Хочу тебя.

— Уже убедительнее. Но я не до конца понял чего именно.

— Никита.

— Что именно ты хочешь, Катя?

Я прикусила его нижнюю губу.

— Хочу, чтобы ты вошёл в меня. Только нежно и очень аккуратно.

Уголок его рта приподнялся.

— Хорошая девочка.

Руки наконец легли на мои бёдра. Никита приподнял меня и направил член к входу.

— Давай сама, — произнёс он.

Я медленно опустилась. Мы одновременно выдохнули. После ночи тело оставалось слишком чувствительным, и каждый сантиметр ощущался особенно остро. Я замерла, полностью приняв его в себя. Он не торопил, проводил ладонями по бёдрам, животу, груди. Большие пальцы осторожно гладили соски. Он смотрел на меня снизу вверх — спокойно, внимательно, будто утром у нас было всё время на свете. Я начала двигаться. Медленно поднималась и так же неторопливо опускалась, привыкая к наполненности. Никита держал меня за талию, но не задавал ритм. Только иногда подавался навстречу, входя чуть глубже.

— Так достаточно аккуратно? — хрипло спросил он.

— Пока да.

— Значит, машина реабилитирована?

— Частично.

Он усмехнулся и приподнялся. Обхватил меня за спину, прижал грудью к себе и поцеловал — долго, лениво, без вчерашней ярости. Его бёдра двигались медленно, почти нежно. Я обняла Никиту за шею, зарылась пальцами в волосы и позволила себе просто чувствовать его. Это не было продолжением ссоры или попыткой что-то доказать. Просто утро, тёплая постель, его руки и наши тела, которые давно научились понимать друг друга значительно лучше, чем мы сами.

Никита перевернул нас, осторожно уложив меня на спину. Накрыл собой, не разрывая поцелуя, и продолжил двигаться — глубоко и неспешно. Его ладонь легла мне на лицо, большой палец гладил скулу.

Я смотрела на него и почему-то чувствовала себя женщиной, с которой он не просто спит. Всё казалось слишком естественным: его одежда на полу, тепло его тела, спокойная уверенность, что он никуда не торопится. Будто это не случайное утро, а наша привычная жизнь. От этой мысли стало не по себе. Конечно, Аверина. Главная шлюха страны проснулась в постели миллиардера Азаматова, сама залезла на него и уже вообразила, что подобные утра могут стать нормальными. Но Никита смотрел на меня так, что становилось не до смеха. Он наклонился, коснулся губами моего лба, потом виска и уголка рта.

— Моя, — тихо произнёс он.

Я не стала спорить. Обхватила его ногами и притянула ближе. Утренний секс получился непривычно нежным. Без приказов и резких движений, но от этой мучительной неторопливости всё ощущалось только острее. Никита нависал надо мной, опираясь на предплечье, и двигался медленно, каждый раз входя до конца и на несколько секунд оставаясь глубоко внутри. Целовал меня с ленивой жадностью, второй рукой сжимал ягодицу и приподнимал навстречу каждому толчку. Я обнимала его за шею, кусала губы, чтобы не стонать, и чувствовала, как постепенно теряю контроль именно из-за этой мучительной неторопливости.

— Быстрее, — выдохнула я.

— Нет, — произнёс он тихо и снова медленно вошёл до предела. — Ты же просила аккуратно.

Когда я начала невольно сжиматься вокруг него, Никита сразу это почувствовал. Его ладонь скользнула между нашими телами, большой палец лёг на клитор. Он продолжал двигаться так же глубоко, но немного быстрее, растирая чувствительную точку короткими кругами и не сводя глаз с моего лица. Я задрожала, крепче обхватила его ногами и прижалась губами к плечу, заглушая сорвавшийся стон. Никита не остановился. Сделал ещё несколько толчков, продлевая каждую волну, а затем с силой вжал меня в матрас. По его телу прошла тяжёлая дрожь. Он резко втянул воздух и замер, уткнувшись лицом в мою шею, ещё долго оставаясь внутри, изредка едва заметно двигая бёдрами, пока наши тела окончательно не расслабились.

Потом Никита перевернулся на спину и увлёк меня за собой. Я снова устроилась у него на груди. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы медленно перебирали волосы.

— Как ты себя чувствуешь? Всё нормально ?— тихо спросил он.

— Так, будто мне срочно нужно ещё немного полежать.

— Тогда лежи.

— А ты?

Он притянул меня ближе.

— Я никуда не собираюсь.

Никита поцеловал меня в макушку и натянул одеяло повыше, укрывая мои плечи. Несколько минут мы лежали молча. Его ладонь неторопливо скользила по моей спине, губы время от времени касались волос. Я слушала ровный стук его сердца и старалась не думать о статье. Получалось плохо.

Для него ничего не изменилось. Он держал меня так, будто все эти фамилии и фотографии вообще не имели значения. Но для остальных я теперь была очередной любовницей Азаматова, подругой его бывшей жены, женщиной из «Постельного Форбс». Главной шлюхой страны. И именно в тот момент, когда я впервые почти поверила, что для Никиты являюсь кем-то другим, на прикроватной тумбе завибрировал его телефон. Он не сразу протянул к нему руку. Сначала поцеловал меня в висок, провёл ладонью по спине и осторожно убрал мою ногу со своего бедра и только потом взял телефон и поднёс трубку к уху.

— Да.

Несколько секунд молча слушал. Его ладонь, до этого спокойно лежавшая на моей талии, замерла.

— Сколько их?

Я окончательно проснулась.

— Когда появились?.. С консьержкой разговаривали?

Никита сел на кровати. Тепло его тела исчезло, и вместе с ним пропала вся утренняя расслабленность.

— Ничего им не комментировать. Свяжитесь с управляющим, никого без документов не пропускать. Машину пришлите к девяти.

Он отключился и отложил телефон.

— Что случилось?

Никита поднялся с кровати и начал собирать разбросанную одежду.

— Возле твоего подъезда журналисты.

Сон исчез мгновенно.

— Что значит — возле подъезда?

— Двое стоят напротив дома. Ещё один сидит в машине. Уже расспрашивали консьержку о тебе и Алисе.

Я села и натянула одеяло до груди.

— Откуда они узнали адрес?

Он поднял с пола брюки и посмотрел на меня.

— Я так понимаю ты вчера всё-таки выходила?

Я молчала совсем не долго, но ему этого хватило.

— Катя.

— Встречалась с Кристиной.

Его взгляд стал тяжёлым.

— Где?

— На Патриарших. Мы сидели на открытой веранде в «№ 13».

— Без Ивана.

Это прозвучало не вопросом.

— Я сразу сказала, что не собираюсь ходить с сопровождением. И ты прекрасно знаешь, что Ивана со мной не было.

Никита потёр подбородок, не сводя с меня тяжёлого взгляда. Его скулы заострились, челюсть напряглась.

— То есть ты взяла Алису и решила встретиться на открытой веранде в центре Москвы с Кристиной Романовой, которую знает в лицо половина столицы, когда ваши фотографии репостят все паблики?

— Мне нужно было с ней поговорить.

— И ни одной из вас не пришло в голову, что встреча моей бывшей жены с женщиной, которую сейчас обвиняют в разрушении нашего брака, привлечёт внимание? Не только журналистов, Катя. Любого человека, который прочитал эти статьи и узнал вас на улице.

От его холодной логики стало не по себе. Вчера я думала только о Кристине и о том, что должна увидеть её лично. Ни разу не посмотрела по сторонам и не заметила человека, который мог идти за нами до самого дома. Но Никита и без моего признания увидел испуг.

— Они уже знают подъезд, — жёстко произнёс он. — Пытались выяснить номер квартиры, время ваших прогулок и кто к тебе приезжает. В доме двадцать четыре квартиры. К вечеру все твои милые соседи прочитают статьи. И при всей респектабельности этого дома обязательно найдётся кто-нибудь, кто захочет заработать, рассказав, как ты живёшь, кого принимаешь и когда выходишь с ребёнком. Богатые люди продают информацию так же охотно, как бедные, Катя. Просто дороже. У каждого есть своя цена.

Я представила Алису среди направленных на неё телефонов. Людей, поджидающих нас возле двери. Знакомые лица соседей, которые теперь станут рассматривать меня в лифте, вспоминая грязные заголовки. Никита взял телефон, быстро набрал сообщение и только после этого посмотрел на меня.

— Собирай вещи.

— Какие ещё вещи?

— Свои и Алисы. Вы переезжаете ко мне.

Я несколько секунд молча смотрела на него. Совсем уже отъехал головой? В одном Никита был прав: пока всё не уляжется, оставаться на Малой Бронной действительно нельзя. Если журналисты уже тут, дальше будет только хуже. Но из этого совершенно не следовало, что я должна немедленно переселиться к нему в Барвиху. У меня есть родители. Серебряный Бор, закрытая территория, охрана. Мы с Алисой можем пожить там столько, сколько потребуется. Но переезжать в дом Азаматова? Нет. Даже временно — нет.

— Хорошо, мы уедем. Я позвоню папе и сообщу. Поживём в Серебряном Бору, пока всё не успокоится.

Никита натянул брюки и застегнул ремень, после чего перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Что значит «нет»?

Он поднял с пола рубашку и спокойно надел её, словно мы обсуждали не моё переселение, а давно согласованный рабочий график.

— Вы поедете со мной.

— С какой стати?

Никита неторопливо застегнул несколько пуговиц и лишь затем поднял на меня глаза.

— Моя дочь и моя женщина будут жить со мной.

На секунду внутри что-то предательски дрогнуло, но привычное возмущение оказалось сильнее.

— Твоя дочь может пожить со мной у моих родителей. А твоя женщина пока не решила, что она вообще твоя.

Взгляд Никиты медленно опустился на смятую постель, затем вернулся к моему лицу.

— Ночью и десять минут назад у тебя сомнений было значительно меньше. Мне кажется, я достаточно убедительно доказал, что ты моя.

— Азаматов, не путай секс и совместную жизнь.

— Я ничего не путаю, Катя. Ты просто продолжаешь называть сексом то, что давно им не ограничивается.

Он застегнул последнюю пуговицу и взял телефон. Судя по его спокойствию, вопрос уже был решён, а мой отказ являлся лишь досадным шумом, который следовало переждать.

— Я не поеду в твой дом.

На лице Никиты появилось холодное, жёсткое выражение. Мой отказ явно его задел: челюсть напряглась, а в потемневшем взгляде мелькнуло раздражение, быстро перешедшее в злость.

— В дом Родина ездила. Значит, Барвиха тебе не противопоказана. Потерпишь и поедешь ко мне.

Я замерла. Вот оно. Утренние поцелуи, нежные прикосновения и его спокойное «я верю тебе» не уничтожили ревность и не означали ничего. Родин всё это время сидел у него в голове, ожидая первого удобного момента. Я отбросила одеяло и поднялась с кровати.

— Думаешь, только к Родину? А чего ты меня так недооцениваешь? Вдруг в Барвихе есть ещё несколько имён, которых ты пока не знаешь?

Лицо Никиты мгновенно стало еще жёстче. Он оказался рядом раньше, чем я успела дотянуться до халата. Полностью одетый, застёгнутый на все пуговицы, снова собранный и недоступный. А я стояла перед ним совершенно голая — растрёпанная, разгорячённая после постели и внезапно слишком беззащитная для этой ссоры. Большая ладонь жёстко обхватила меня за талию и рывком притянула к себе. Обнажённая грудь вжалась в прохладную ткань его рубашки. Я упёрлась ладонями ему в грудь, но Никита даже не качнулся.

— Отпусти.

Его пальцы сильнее сжались на моей талии. Взгляд медленно прошёлся по моему лицу, не опускаясь ниже, будто он намеренно заставлял себя не замечать моей наготы.

— Не провоцируй меня, Катя.

— А то что?

Челюсть Никиты напряглась. Он наклонился так близко, что горячее дыхание коснулось моих губ.

— А то я перестану помнить, что пытаюсь разговаривать с тобой спокойно. Ещё одна фамилия — и следующие сорок минут ты будешь собирать вещи под моим личным контролем. Голая, если понадобится.

— Ты сам снова ткнул меня в моё прошлое.

— Потому что этот старый ублюдок до сих пор стоит у меня перед глазами.

— Тогда приготовься. Возможно, он там будет не один.

Пальцы Никиты мгновенно впились в мою талию. В потемневших глазах вспыхнула такая ярость, что я невольно задержала дыхание. Его взгляд наконец сорвался с моего лица и тяжело прошёлся по обнажённому телу — по груди, прижатой к его рубашке, по животу, по голым бёдрам. На секунду мне показалось, что он действительно представляет рядом со мной всех тех мужчин, о которых ничего не знает. Не знаю, зачем я это делала. Наверное, просто хотела задеть его так же сильно, как он задевал меня.

Никита резко втянул воздух. Его вторая рука легла на мою ягодицу и жёстко прижала к нему. Под тканью брюк я почувствовала, как его тело снова отозвалось на мою наготу вопреки злости.

— Не стой передо мной голая и не рассказывай о других мужиках, Катя, — низко произнёс он. — Иначе вчерашнее покажется тебе нежной прелюдией.

Он отпустил меня лишь затем, чтобы схватить халат. Сам накинул его мне на плечи, запахнул полы и туго затянул пояс. Движения были резкими, почти грубыми, но взгляд больше не опускался ниже моего лица.

— Я повторяю один раз, чтобы мы больше к этому не возвращались. Сейчас ты собираешь свои вещи и вещи Алисы. Возьми самое необходимое. Через сорок минут мы выезжаем. Остальное заберём потом.

— Ты не можешь…

— Могу.

Одного короткого слова хватило, чтобы оборвать меня. Никита не повышал голоса. В этом и заключалась вся его власть. Он не пытался доказать, что главный, не спорил и не угрожал. Просто смотрел на меня с непоколебимой уверенностью мужчины, привыкшего отвечать за свои решения и добиваться их исполнения. Как же меня это бесило.

— Мы с Алисой можем прекрасно пожить у моих родителей.

— Можете. Но не будете.

— Почему?

Его рука поднялась с моей талии к затылку. Пальцы легли под волосы, удерживая голову, но голос стал чуть тише.

— Потому что моя дочь и моя женщина будут жить в моём доме, а не в доме твоего отца.

Внутри всё предательски сжалось.

— Ты мог хотя бы спросить, хочу ли я жить с тобой.

— Мог.

— И?

— Ты бы отказалась.

— Возможно, потому что у меня есть право отказаться.

— Есть. Воспользуешься им позже, если всё ещё захочешь. Сейчас речь идёт о безопасности Алисы.

— А моя безопасность тебя, конечно, не волнует.

Взгляд Никиты стал ещё тяжелее.

— Не говори глупостей. Меня волнует всё, что касается тебя. Именно поэтому ты едешь со мной, а не прячешься у отца, пока я разбираюсь с этой ситуацией.

Он наклонился и коротко поцеловал меня. Не для примирения — скорее поставил точку там, где слова уже начинали ходить по кругу.

— Можешь злиться на меня всю дорогу, — произнёс он у самых губ. — Но собираться начнёшь сейчас. Тридцать три минуты, Катя. Семь ты уже потратила на спор. Я пока займусь Алисой.

Он вышел из спальни, прежде чем я успела подобрать достойный ответ. Я осталась стоять посреди комнаты в кое-как запахнутом халате — злая, растрёпанная и совершенно растерянная. За короткое время Никита успел поставить охрану у подъезда, вызвать машины и связаться с управляющим. Он не оставил мне ни одного пути для отступления и даже не сомневался, что через тридцать минут я окажусь рядом с ним в его машине.

Самое возмутительное заключалось в том, что он был прав. Из-за Алисы я действительно поеду. А то, что какая-то совершенно неразумная часть меня хотела оказаться в его доме не только ради безопасности дочери, я предпочла пока не признавать даже самой себе.