Стою, смотрю на черную дверь ЗИСа, жду, пока она откроется.

И вот момент истины: еле слышный скрип не очень удачной для мороза смазки, и наружу выскочил незнакомый мужчина в гражданке. Если без формы, но с шиком, то вариант один.

— Андрей Александрович хотел бы с вами поговорить! — мужчина посмотрел на меня, на грязные мартовские лужи между нами и предпочел ограничиться криком издалека.

— Конечно, с радостью съезжу в гости к товарищу Жданову! — так же во весь голос ответил я, потом взял пару минут, чтобы раздать последние указания и все-таки добрался до ждущей меня машины.

— Вы не спешили, — мужчина встретил меня, спрятав руки за спину и поджав губы. Снобяра. — Думаю, ответственным людям в Обкоме будет интересно узнать о вашей нерасторопности.

Пугает?

— А я думаю, что успех проекта, за который выступает товарищ Жданов и против которого лично приезжал товарищ Молотов, стоит небольшой задержки. И про тех, кто готов был меня поторопить из-за того, что сам не успел вовремя, вы правы, действительно стоит доложить.

Мой сопровождающий нахмурился еще больше.

— Считаете, ваше мнение кому-то будет интересно?

— А вы считаете, что, если бы это было не так, меня бы стали вызывать вот с таким шиком и таким сопровождающим?

Честно, понятия не имел, какой статус у этого мужика, но тот явно считал себя важным птицем и последний аргумент оценил чуть ли не больше, чем первый про Молотова. Вот же у некоторых приоритеты и чувство собственной важности.

Следующие несколько минут мы просидели в тишине, пока машина по кочкам выбиралась на асфальтовую дорогу. Нас покачивало из стороны в сторону на мягких рессорах словно на волнах, да так аккуратно, что меня чуть в сон клонить не начало. Помогало только интересное зрелище в виде мимики моего сопровождающего. Уж очень она у него была выразительная: брови и губы постоянно шевелились в такт мыслям. А я, пользуясь случаем, прямо-таки читал, как он прикидывал, стоит ли попробовать со мной договориться и не станет ли это уж слишком сильным ударом для его чести.

В итоге осторожность победила. Мне предложили не болтать лишнего и в случае чего не стесняться обращаться. Очень уклончиво, очень обтекаемо — даже отвечать не пришлось. Однако мое молчание и было принято за согласие.

— После таких людей начинаешь понимать, что те же Жданов и даже Молотов еще ничего, — заметила шиза, решившая развлечь меня разговором вместо замолчавшего аппаратчика.

— Я не такой.

— А я не шучу. Тебе кто больше нравится?

— Если честно, наверно, Молотов. Он серьезнее, предпочитает дела, а не красивые слова и обертку.

— И, тем не менее, это не помешало ему ради поддержки своих чуть не раздавить тебя.

— Меньшее зло, общее благо.

— Красивые слова. Сам же недавно говорил, что против такого.

— Сложно все, — я вздохнул. — Но одно уже не изменить. Для Молотова, для Москвы, для любого человека, который сейчас следит за постройкой реактора или заинтересуется ей в будущем, я — человек Жданова.

— Для всех, кроме него самого, – хихикнула напоследок шиза и замолчала.

Машина тем временем доехала до Смольного, меня завели в пустую комнату недалеко от кабинета Жданова и продержали там почти час. Учитывая хорошую мебель и даже чайник с кипятком, это место обычно и использовали для ожидающих приема гостей. Разве что ко мне совсем никто не заглядывал, а, когда наконец все тот же сопровождающий вернулся и повел меня дальше, то и в коридоре никого не оказалось.

— Стесняется? — задумалась шиза.

— Минимизирует подтвержденные контакты, — предложил я свою версию.

— Вот теперь все собрались, — озвучил правильный ответ Жданов, когда я зашел в его кабинет.

Реальность оказалась совсем не такой страшной, как можно было ожидать. Хозяин Ленинграда просто решил дождаться и встретиться сразу со всеми заинтересованными лицами. Странными в этой обстановке казались разве что несколько чемоданов в углу: словно кто-то вместо вокзала решил срочно вернуться сюда. Неужели Жданов? И из-за меня?

— Абрам Федорович, Кирилл Афанасьевич, Борис Константинович, — я поздоровался с остальными участниками нашей встречи, тоже выглядящими немного нервно.

Иоффе, Мерецков и зачем-то Саламбеков, начальник Октябрьской железной дороги, сидели вокруг длинного тяжелого стола. Мое же место было на таком же стуле, но чуть в стороне. Как будто младший на докладе. Вроде свой, но еще точно не один из них.

— Как вы знаете, в Ленинград недавно приезжал товарищ Молотов, — Жданов сразу же перешел к сути дела. — Виктор Игоревич, расскажите, о чем именно вы говорили с Вячеславом Михайловичем.

Я и рассказал. Четко, по фактам. Что делал я, что делал Молотов, кто и что говорил. Отдельно отметил его сопровождающих. Ничего лишнего, никаких выводов или оценок. Меня не просили, а значит и слушать их не будут. Только обозлятся.

— Значит, Гоглидзе спелся с Москвой, — сделал свой вывод Мерецков.

— Ему нужно балансировать между мной и Берией — это не новость, — Жданов поморщился. Мол, ничего страшного, ничего не случилось, но напряжение на лицо показывало, что подобная активность ему совсем не по нраву. И мысли, мелькающие на холеном лице с тонкими аристократическими усиками, были совсем не добрые.

Иоффе с Саламбековым предпочли промолчать, и это еще больше разозлило Жданова. Словно кто-то начал сомневаться в его силе и власти, и раздражение ожидаемо оказалось направлено на самого бесполезного члена компании. В смысле, на меня — вот и первая из ожидаемых проблем от участия во встречах не своего уровня. Сожрут и не заметят.

— Что думаете, студент Антонов? — маленькие черные глаза Жданова впились мне в переносицу.

Впрочем, не зря же я откладывал свои выводы. Вот теперь можно было их и озвучить.

— Странности, — ответил я, ловя взгляд первого секретаря Обкома. — Первая, наш гость из Наркомздрава и его начальник еще даже не получили свое место, а уже попробовали напасть на вас.

— Так уж и на меня?

— Формально на меня, для знающих людей — вы тоже в стороне, но для Москвы, которая не так уж и разбирается в кухне Ленинграда — это атака на вас. Крайне неудачная для них атака, хочу заметить.

— И чем же?

— Тем, что, если дело дойдет до разбора в Кремле, вы легко уйдете в сторону — раз. И, как я уже сказал — Митереву и Перваку на вас лезть не с руки, а значит при должном желании можно выйти и на настоящих заказчиков — два. Ваши враги открыли себя, не нанеся и не имея возможности нанести реальный вред, разве это плохо?

Мои слова, кажется, понравились Жданову, и его взгляд перестал выворачивать меня наизнанку.

— Товарищ Саламбеков, — повернулся он к начальнику железной дороги, — Кажется, Митерева поддерживает Лазарь Моисеевич. Вы что-то слышали об интересе товарища Кагановича к этому делу?

Теперь я понял, зачем тут Саламбеков. Жданов учел, что его начальник и Молотов часто действовали в одной связке, вот и сейчас решил проверить. Что характерно, в том, что ему ответят, хозяин Ленинграда не сомневался. Митерев со своей стороны подтвердил, что по ведомству Ворошилова к нам пока тоже интереса нет.

— Может, мы пойдем? — осторожный Иоффе постарался и сам уйти подальше от опасных тем, и меня прихватить. Я благодарно кивнул профессору, но Жданов еще не закончил.

— Товарищ Антонов, — повысил он меня из студентов. — Может, у вас есть еще что сказать?

— Только догадки, — я не стал лезть на рожон. — Уверен, вы своих врагов знаете. Как по партии, так и по другим наркоматам. Мне же, наверно, просто нужно будет довести прототип до конца, а там опять же вы сами и решите, что делать. Наказать неудачника или приблизить ценный ресурс.

— Ценный ресурс. Ох, уж эти ваши ученые словечки, — Жданов хмыкнул, но взгляд его оставался предельно серьезным. — То письмо Сталину — это ведь была не случайность?

Признаюсь, вот сейчас ему удалось застать меня врасплох. Опытный гад.

— Не случайность, — и врать было никак нельзя.

— Подставили меня?

— Подстелил соломки, чтобы запустить проект. Я ради него на все готов.

Четыре человека долго и внимательно смотрели на меня почти минуту и ничего не говорили.

— Ладно, Антонов, идите, — наконец, Жданов нарушил паузу. — Один идите, а мы еще поговорим. По-свойски. И имейте в виду, Антонов, что, если раньше ваше письмо еще могло затеряться в аппарате ЦК, если еще вчера его могли отложить в сторону, то сейчас… Он уже точно в курсе происшествия, он точно заинтересуется и точно прочитает. Будьте готовы к последствиям.

Я вышел из кабинета, и за мной с глухим стуком захлопнулась тяжелая деревянная дверь. Еще один шаг сделан, и назад уже ничего не вернуть.

* * *

Вечером 12 марта по всему Ленинграду начали расползаться слухи. В затихших после даже самых поздних пар коридорах ЛТИ и лабораториях ЛФТИ студенты собирались кучками и, суетливо оглядываясь по сторонам, громко шептались.

— Молотов на новую стройку приезжал…

— Говорят, вместе с НКВД хотел Антонова арестовать.

— Если бы хотел, то его бы потом не видели в Смольном.

— А я слышал, что они просто поговорили.

— Они ругались. У меня брат на разгрузке работал, четыре смены по полчаса.

— Что за смены такие смешные?

— Да не о том речь! Главное, он слышал, как Антонов с самим Молотовым ругался. Точно!

— А у меня там друг был, и он говорит, что ругался он с Перваком.

— Кто, вообще, такой этот Первак?

— А у меня сестра по губам читать умеет, и она самое главное успела заметить, — как всегда, в итоге нашелся самый информированный человек. — Она привозила те самые надувные защитные костюмы и совсем недалеко от Антонова стояла. Так вот сначала он действительно ругался, а потом подошел поближе к Молотову… И они уже нормально поговорили.

— Значит, продался москвичам! Теперь товарищ Жданов его уничтожит.

— От Жданова он довольный ушел, не в том дело.

— Точно! Так что твоя сестра разобрала по губам?

— Они про дату говорили. Про 28 марта.

— Дата сдачи прототипа?

— Да при чем тут он! Сестра уверена, что это настоящая дата рождения Антонова, 28 марта 1917 года, и его настоящий отец — это Сталин. Вот Молотов и вынужден был отступиться.

— Что ты несешь! Отца Антонова посадили.

— Это был куратор от НКВД. Ведь он же там и работал! Пришло время, его как будто посадили, а на самом деле перевели на новое место. Вы вот сестру или мать Антонова видели после якобы ареста? Нет, они тоже исчезли. Все один к одному.

Студенты еще долго обсуждали последний невероятный слух, находя ему чем дальше, тем больше и противоречий, и подтверждений. Впрочем, так было только интереснее. А вот среди девушек разговоры свернули немного в другую сторону.

— Он так мужественно смотрелся, — Таня после окончания работ отвела в сторону подруг, чтобы обсудить с ними очень важное решение. Затянутые в тугой хвостик белые волосы придавали ей в этот момент очень серьезный вид. Словно у боевой всклокоченной синички.

— Как обычно смотрелся, — вздохнула Ирка, как и каждый раз, стоило разговору зайти о личных качествах Антонова.

— Решилась? — Аня непонятно посмотрела на подругу.

— Да, завтра приглашу его на свидание, — Таня дерзко кивнула головой. — Вы же не против?

— Не против, — пискнула Ирка и отвела взгляд в сторону.

— Я сначала тоже об этом думала, но… — Аня скорчила умильную моську, как только она и умела.

— Что «но»?

— Антонов проблемный. Вроде бы и договорился с самим Молотовым, но нормальный человек с ним бы и спорить не стал. У тебя-то родня военные, вы в своих кругах вращаетесь, а вот моя семья… И отец, и дед могли бы и не пережить такое внимание. В общем, я предпочту не рисковать.

Ирка с удивлением посмотрела на подругу. Кто бы знал, что за Аниными детскими повадками прячется подобный холодный расчет. Впрочем, по ее подходу к работе можно было бы догадаться. Увы, долго думать о тайной жизни своей подруги не получалось. Взгляд нет-нет, но соскальзывал на счастливую улыбку Таньки. Храбрая она, Антонов такое любит… Вот только дело он любит еще больше: Ирка даже успокоилась немного, решив, что парень, возможно, еще и не согласится ни с кем гулять. А если его предупредить, то он даже подготовиться к этому отказу сможет.

На губах девушки тоже появилась улыбка, словно она на самом деле была рада за подругу.

* * *

Неожиданного гостя и его столкновение с обычным студентом обсуждали не только в институте, не только на стройке и даже не только в Большом доме, где хозяин кабинета на втором этаже от ярости громил о стену все, что попадалось под руку. В соседнем здании, где располагался дом предварительного заключения, в народе «Шпалерка», тоже любили сплетни. И, наверно, последним, кто узнал о случившемся, был заключенный из 172 камеры.

— Игорь Александрович Антонов, а вы знали, что в этой камере когда-то Ленин сидел? — молодой парень, только-только получивший перевод в УГБ НКВД любил иногда подойти к этой камере и поговорить.

Это, конечно, нарушало несколько внутренних постановлений, но… Служба в «Шпалерке» была не сахар, а Антонов-старший всегда был не против поболтать. Иногда и чем-то полезным делился: так, на прошлой неделе подсказал, как написать запрос на санаторий в самом Кисловодске, и вот буквально сегодня утром его утвердили. Кто бы знал, что подобные блага можно получить, просто грамотно оформив бумаги.

— Он, скорее всего, не один сидел, — настроение у Антонова сегодня было не очень. Сколько он уже тут? И если раньше бывшего зама Гоглидзе часто водили на допросы, то за последнюю неделю о нем словно забыли.

— Приказ по НКВД номер 32-эс, — гордо ответил парень. — Бывшие сотрудники содержатся только в одиночных камерах, чтобы не допустить возможной утечки информации.

— Знаю, — снова немногословно ответил Антонов. Курсанту ж захотелось его подбодрить, и сегодня у него на самом деле была для этого возможность.

— А вы знали, что сегодня в Ленинград приезжал Молотов?

— За день до съезда? Или у него большие проблемы, или кто-то у нас крупно обо… подставился, — моментально считал ситуацию Антонов.

— Он к вашему сыну приезжал.

— К Виктору? Он не уехал?.. Не важно, не может быть! Зачем?

— Ну, он начал какую-то стройку для Жданова, несколько заводов сейчас с его заказами зашиваются — вроде бы и студент, а вроде бы и большой человек, никто не знает точно, что думать. Вот Молотов к нему и заглядывал, у меня товарищ, с которым учились вместе, ездил с ним в охранении от УРКМ. Им сначала сказали, чтобы готовились проводить аресты, а в итоге уехали с пустыми руками.

Мужчина в камере с сомнением посмотрел на своего охранника. Так ли тот прост, как ему казалось все это время, или все эти разговоры были только, чтобы вывести на разговор? Хотя вряд ли… Уж слишком фантастическую историю ему тут рассказали, чтобы кто-то вроде Лагунова — а уж своего главного врага Антонов-старший прекрасно знал — стал тратить на такое время. Но неужели правда? Неужели его Виктор, смог всего этого добиться?

Это было невероятно, это было странно, это нужно было проверить. А еще нужно было начинать смотреть по сторонам: если сын на самом деле сумел выделиться, да так, что его такие люди заметили, то именно он превращается в его слабое место. И некоторые про это никогда не забудут. Или даже наоборот, вспомнят когда-то отложенные под сукно обещания.

* * *

Стою, задерживаю дыхание. На входе в Радиевый безбожно дымят и профессора, и студенты, а мне нужно перехватить Иоффе, чтобы один уж слишком ретивый дежурный пустил меня на мою же очистку урана. Нет, Романова, конечно, молодец, что смогла вбить в голову своим архаровцам понятие секретности и уровни допуска, но стоило бы и фотографии самых главных лиц тоже показать. Особенно новеньким. А то куда это годится? Я говорю, что я Антонов, а мне в ответ — не ври, малыш, кто бы тебя тут главным сделал… И никого знакомого рядом. Ну анекдот же!

— Виктор Игоревич, а чего вы на улице стоите? — рядом из сумрака, наконец-то, показалась знакомая фигура.

Аспирант Смирнов с его знаменитыми обгрызенными ногтями. Он обрадовался возможности помочь и провести меня по своему пропуску, но куда там. Только-только выпустившийся курсант был настолько горд собой и выученными правилами, что даже нужный пункт процитировал.

— Один пропуск — один человек, — гордо повторил он.

Пришлось снова отходить и ждать.

— Может быть, товарищу Романовой позвонить? — осторожно предложил Смирнов. — Пусть она разберется.

— Уже скоро Иоффе приедет, так быстрее, — отмахнулся я.

— А его он послушает? — заинтересовался Смирнов.

— Если не послушает, дам Ольге премию, — хмыкнул я.

— Но пропустим же все.

— Во-первых, без меня не начнут, а, во-вторых, пройдем через основной вход тогда. Мы — ученые, нас темные тропинки не испугают.

— Это точно, — Смирнов заулыбался, словно я зацепил что-то важное лично для него. Стало интересно.

— А ты зачем, вообще, в науку пошел? — спросил я.

— Ну… — парень смутился.

— Рассказывай, все свои же.

— Ну, мечта у меня. Хочу вернуться в свою деревню, и чтобы меня, ученого, могли назвать героем, чтобы мама гордилась.

Какая простая мечта, немного наивная, но почему-то пара мышц на скулах от этого сжалась и несколько секунд отказывалась слушаться. К счастью, в этот момент приехал Иоффе, и наваждение пропало.

— Иосиф Федорович, как все закончилось? — я поспешил к профессору, решив для начала убедиться, что в верхах ничего не изменилось.

— Все нормально, — глаза Иоффе тревожно блеснули. Совсем не в такт тому, что он говорил. — Жданов уже в Москве, теперь до конца съезда, считай, почти до конца отведенного тебе срока, стройку никто не тронет. Не до того будет. Почти…

— Что случилось? — прямо спросил я.

— Жданов напоследок сказал, что постарается выбить тебе выступление в Академии Наук. На 22 марта. А раз он сказал, значит, так и будет.

— Двадцать второе? Всего за неделю до пуска? Так-то я не против, но надо будет подвинуться с любыми поездками хотя бы на полмесяца. Лучше месяц, чтобы выступление на сказалось на запуске.

— Двадцать второе — это прежде всего день после завершения съезда, когда делегаты еще не разъехались, и твой доклад могут услышать и заметить очень важные люди. Поэтому твои сроки и твои дела тут точно будут на последнем месте.

Иоффе грустно вздохнул и замолчал, а у меня в голове закрутился целый хоровод мыслей. Что задумал Жданов, зачем ему мое выступление, причем до запуска, чем мне это грозит и, главное… Можно ли это отменить или хотя бы использовать и повернуть к своей пользе? Даже про уран на пару мгновений забыл.