Вячеслав Михайлович Молотов сделал небольшую паузу, пробежавшись взглядом по всем остальным. Вознесенский напрягся — понял, что его сюда позвали из-за этой речи. Каганович отводит взгляд — вспоминает, зараза, его ораторские навыки и ухмыляется. Ворошилов скучает, Берия погружен в свои мысли, обдумывая неожиданно подвалившие возможности, и только во взгляде Маленкова настоящий интерес. То ли он и сам думает о будущем, то ли радуется возможности наконец-то узнать, а зачем он, Молотов, к ним сегодня заглянул.

— Мне кажется, — продолжил Вячеслав Михайлович, — Когда мы говорим об атомных станциях или бомбах, неважно, нужно думать не о штуках, не о мощностях, даже не о том, во сколько это обойдется стране. Вернее, это тоже нужно, но не в первую очередь. Для начала же нам необходимо ответить на вопрос, а каким мы хотим видеть Советский Союз через десять, через двадцать лет. Атом — это вопрос исключительно перспективного планирования. Хотим мы поставить станции и усилить выработку вдоль железной дороги, чтобы идущие на восток поезда по пути не сжигали половину перевозимого ими угля? Это возможно! Но атом ведь даст энергии гораздо больше, чем будет нужно даже Лазарю Моисеевичу, а значит, необходимо планировать ее использование на местах. И это возможно. На востоке множество промышленных регионов, которым только и нужно, что рабочие руки да время. И это значит что? Нужно планировать еще и развитие новых городов на местах. Но хватит ли городам даже атомной энергии? Топить электричеством возможно, но глупо, а это в свою очередь ведет нас к созданию инфраструктуры для тепловой генерации. Я понимаю, что все это звучит ужасно очевидно, но это нужно проговорить, потому что если Атомный комитет, каким бы мы его ни создали, добьется успеха, перед страной встанет задача уровня индустриализации, если не больше.

— И что конкретно вы предлагаете, товарищ Молотов? — Сталин пробуравил Вячеслава Михайловича взглядом. Еще и по фамилии назвал: то ли недоволен, то ли, наоборот, тоже принял серьезность момента.

— Разделить комитет на части с учетом сложности задач. Москва возьмет на себя производственную базу и электроснабжение, Ленинград — обеспечение бомбового направления, вопрос планирования с учетом новых возможностей доверим товарищу Вознесенскому, которому уже я в свою очередь окажу любую необходимую поддержку.

— А международные контакты? — подал голос немного обиженный Литвинов.

— А международные контакты, я считаю, нужно оставить тем, кто о них договорился, — жестко ответил Молотов. — Тем более только в Ленинграде сейчас и есть рабочая площадка для детального общения. Естественно, нужно будет согласовать все регламенты и темы взаимодействия с НКВД, оно же возьмет на себя и составление списков интересующих нас технологий, которые можно было бы запросить у новых заинтересовавшихся стран.

Молотов напоследок сделал небольшой подарок лично Берии. Все-таки они не были врагами, а он сейчас фактически создавал надстройку над придуманным тем комитетом, перехватывая контроль над львиной долей ресурсов. Поделиться частью победы и сохранить хорошие отношения — всегда казалось Молотову лучшим выходом из ситуации. А в том, что победа будет на его стороне, он не сомневался.

Впрочем, последнее слово, как и всегда, будет за Сталиным.

* * *

У меня сегодня выгрузка первого ТВЭЛа, первая работа с черт подери какими объемами радиации, проверка всей той системы безопасности, что мы смогли построить. А мысли все равно нет-нет, а перепрыгивают на Москву, откуда пока все еще нет никаких новостей. Ну и проза жизни тоже не забывала поставить подножку. Только доел подарочные сырники, как в дверях появилось смущающееся чудо со взбитыми до прозрачности кудряшками и заявило:

— А меня зовут Софочка, — и замолчала, словно это все объясняло.

— Забыл? — помогла шиза. — Тебя же Петрович предупреждал, кто тебя кормит. Клавка из магазина и дочка профессора из Химического…

— Софочка, — вспомнил я, а чудо просияло.

— Да, это я.

— Спасибо за завтраки. Вы бы знали, сколько я о вас всего хорошего думал. Очень помогли, и вкусно тоже очень.

— Это бабушка меня учила. Только у нее рецепты хитрые: многие пишут, сколько точно ложек, граммов нужно добавить, а у нее, наоборот, все по вкусу. И я так делала. А если вам понравилось, значит, у нас с вами вкусы похожи.

Софочка очень воодушевилась этим открытием и, совершенно забыв про стеснение, решила составить мне компанию по пути до трамвая. Впрочем, это совершенно не раздражало. То ли у нее не только вкус, но и голос был удачный, то ли дело в том, что она не ждала ответов на свои рассказы, но… Было удобно. Рядом словно сиял маленький теплый шарик, а я при этом мог спокойно думать о своем. Почти спокойно, учитывая, кто всегда пользовался возможностью вставить свое важное мнение, но рядом с Софочкой даже шиза стала как будто добрее.

— Просто у тебя давно бабы не было, — тут же меланхолично отозвался мой ментальный паразит.

— Я не паразит! — шиза моментально оправилась и вернула себе привычный градус вредности. — И вредность не в градусах измеряют. Вместо того, чтобы всякие глупости выдумывать, лучше расскажи-ка мне, а чего ты на самом деле хочешь добиться? Вроде хотел строить станцию, а теперь готов уступить ее, а сам полностью уйти в бомбу. Или технологии из-за границы? Ладно уран из Конго, хотя я бы побоялся так прямо заявлять о своем интересе. Чудо, что никто не решил просто перехватить этот груз.

Софочка рядом продолжала щебетать, сомнения о московских интригах ушли на второй план, и я решил ничего не скрывать от шизы. Удивительно, конечно, что какие-то вещи она считывает на раз, а какие-то получается сохранить в секрете до самого последнего момента. Меня бы психологу показать.

— Психиатру. Рассказывай давай, — шиза добавила в голос немного просительных ноток.

— С чего бы начать? Давай с Эдгара Сенжье, который якобы оценил надвигающуюся на Европу германскую угрозу и догадался вывезти первые 1200 тонн урановой руды с Шинколобви в США.

— Якобы — хорошее слово.

— Есть другая версия. Сначала он хотел, как и обычно, привезти все на продажу в Лондон, но вокруг Европы стало неспокойно, и осторожный бельгиец решил подстраховаться, переправив груз в один из немногих достаточно крупных для него портов, Нью-Йорк.

— То есть, просто случайность?

— И жажда денег.

— Кстати, а в чем такая ценность этой руды из Конго? Или из Шинколобви?

— Конго — страна, а Шинколобви — шахта. Кстати, в нашей истории американцы ее настолько засекретили, что до самого конца войны стерли со всех карт и даже название прямо не упоминали.

— То, что нельзя называть.

— Тебе стоит прочитать что-то еще, кроме «Гарри Поттера».

— Обзываешься? Так в чем ценность руды из Шинколобви? И по весу ее не так уж и много. Ты вон из Ферганы вывез почти 80 тонн. Десять процентов от якобы величайшего груза. Да если дать тому же Емцову задачу, он тебе и всю сотню за пару месяцев переправит. И без всякой «заграница нам поможет». Между прочим, в твоем времени Россия все внутренние потребности атомной энергетики и промышленности принципиально покрывала за счет своих месторождений.

— Знаешь, какая руда в моем времени считается богатой? С содержанием урана больше одного процента? Незадолго до моего исчезновения запускали новое месторождение, так там добычу были готовы вести с рудой, где от процента оставалась одна десятая. В Фергане — три десятых. Запомнила порядок цифр? Так вот в Шинколобви доблестный бельгийский директор загонял местных негров и собрал почти концентрат, где урана было уже 60 процентов. Почти в двести раз круче, чем то, что мы привезли из Узбекистана.

— 1200 тонн на 60 процентов — 720 тонн чистого урана? — шиза присвистнула. — Тебе для таких запасов пришлось бы привезти из Ферганы все 240 тысяч тонн. Экономно.

— Еще экономнее. На самом деле в Конго не тысяча, а две тысячи двести тонн концентрата и еще пара с долей урана в двадцать процентов.

— Насколько же этого хватит? И как ты, вообще, поверил, что кто-то решится тебе их отдать?

— Ну, это была игра, где сложно сделать хуже. У нас этой руды так и так не было, Германия попала в свой тупик не из-за нехватки урана, а из-за того, что уперлись в тяжелую воду, ну и американцы — если в итоге бы они заплатили одному ушлому торгашу в десятки, а то и тысячи раз больше, я был бы не против.

— Но ты рассчитывал…

— Что пока всем плевать на уран. Теории теориями, но без практики за него нет смысла держаться. Большинство, если и сравнивает уран с чем, так с нефтью. Отдать хоть пару тысяч тонн за технологии переработки, которые опережают твои на десятки лет — не жалко, еще добудем. А то, что тут все немного по-другому — хочется верить, что это осознание придет позже, чем африканские корабли доберутся до наших берегов.

— Ладно, убедил. А что с швейцарцами? Неужели ты на самом деле собираешься прямо сейчас строить реактор на газе в один контур? Там же подводных камней, как негров в Африке.

— Эй, нас же просили без расистских шуток.

— Вообще, меня не существует, я плод твоего воображения. А значит, ты собрался ругаться на мыслепреступление, понял? А эта антиутопия похуже будет.

— Рядом с Софочкой ты слишком бодрая, — я отвлекся на девушку, помогая той перебраться через лужу. Ленинград все больше погружался в весеннюю распутицу, и как же хотелось верить, что наши системы откачки воды справятся с этой нагрузкой.

— Зачем! Тебе! Швейцарская газовая турбина? Подожди! — шиза внезапно замерла. — Это же работа в агрессивной среде, высочайшие скорости, невероятная точность… Ты хочешь использовать технологии «Бовери», чтобы создать первые центрифуги для обогащения урана прямо в этом году?

— Очень… Очень хочется верить, что однажды кто-то еще решит пойти этим же путем. И придется к тем же, что и у тебя, логичным, но совершенно неверным выводам, — я улыбнулся.

— Это ловушка?

— Не совсем. У «Бовери» неплохой компрессор, интересные стали, конструкция лопаток — это может пригодиться как нашим энергетикам, так и, как ни странно, в самолетостроении. А вот для центрифуг нужно кое-что другое. Во-первых, в них нет лопаток: просто крутящийся ротор и трубку, в которые будет уходить разогнанный уран. Во-вторых, точность: полторы тысячи оборотов в секунду — для них даже лишние пара микрон на стенке могут быть критичны. До подобных технологий даже швейцарцам еще расти и расти.

— Но ты вспомнил, как наши решили эту проблему! Вспомнил, я вижу.

— Вспомнил, но еще не время…

Я отвлекся. Софочка запрыгнула на бордюр и вопросительно посмотрела на меня. Вздохнув, я протянул ей руку, и мы продолжили наш путь. Почему-то подумалось об Ирке и Романовой: а что им придет в голову, если они увидят нас со стороны?

— Эй-эй, к черту романтику, — шиза напомнила о себе. — Ладно, с турбиной разобрались, так что дальше?

И это, черт побери, был очень хороший вопрос. В голове постоянно крутились десятки самых разных вариантов путей, которыми можно было бы пойти, но… Приходилось учитывать политику, войну, возможность утечки технологий. Как же все сложно, но шиза права. Уже пора определяться хотя бы для самого себя!

— Если все получится, то… – я еще раз все прикинул, — То энергетику у нас отберут. Как пить дать отберут, потому что на ней мы и делали акцент, ее подтвердили на практике, ее считают главной полезной особенностью атомного проекта. Бомба — пока только сказки, еще один прожект, на которые за последние двадцать лет тысячи разных ушлых дельцов или наивных сказочников пытались получить деньги и ресурсы. Поэтому, плутоний как бесперспективное направление останется за нами.

— Ты утрируешь, — не согласилась шиза. — Они же понимают, что даже малый шанс на бомбу может дать очень много.

— А еще они верят, что, если этот шанс появится, нас снова можно будет подвинуть, — согласился я. — Наша слабость сегодня — это тоже оружие. И наш шанс перевернуть правила, когда придет следующее время делить пирог.

— Продолжай, — шиза заинтересовалась.

— Итак, мы делаем реакторы для выработки плутония.

— Реакторы?

— Нам нужно будет много плутония, поэтому да. Как появляется возможность масштабировать — растем в размерах. Параллельно встраиваем все эти объекты в энергоструктуру Ленинграда. Да раз в месяц их придется останавливать на выгрузку, но, если реакторов будет несколько, это можно будет даже делать незаметно. Заодно будем учиться управлять уровнем генерации.

— Это имеет смысл? Понимаю, где-нибудь в Европе, когда днем и ночью уровень потребления сильно падает, и без возможности уменьшить выработку не обойтись. Но с единой системой Советского Союза, даже если вырасти в сотни раз, всегда можно будет перегнать излишки электричества в другой часовой пояс, где она как раз будет нужна.

— В теории — да. Но если мы смотрим на перспективу продажи наших технологий в те же другие страны без связи с нашей энергосистемой? Будет ли готовое решение для них преимуществом?

— А оно вообще тебе надо? Раздавать мирный атом, когда себе не построили?

— В моем времени любая станция за границей включала в себя контракт на поставку топлива сроком на 80 лет…

— Всё! Все вопросы снимаются! Стабильная прибыль и возможность влиять на такого соседа дорого стоит.

— И чем больше топлива мы будем делать, тем дешевле оно будет для нас самих. Лишняя копейка за киловатт в рамках страны — это огромнейшая прибыль и конкурентное преимущество.

— Значит, выходим на бомбу, учимся делать реакторы что-то вроде РИТМ-200, так?

— Это ты замахнулась. Если получится предыдущее поколение вроде КЛТ-40, что стояли на «Академике Ломоносове», уже шикарно будет.

— Ага! — шиза довольно захохотала. — Я так и знала, значит, все-таки рассчитываешь выйти на обогащение. Отнекиваешься, но малые реакторы тебе без него никак не сделать!

— Москва будет пробовать газо-диффузный метод. Дорогой, но который точно может сработать уже сейчас. Ок-Ридж и Новоуральск не дадут соврать. А мы да, попробуем копнуть в сторону центрифуг. Пару принципиальных находок, как решали проблемы с одинаковой толщиной стенок, с ротором, с отклонениями — я вспомнил. Так что можно будет попытаться.

— В двух словах?

— Перепрыгивание резонансных частот и самостабилизация.

— Шансы совсем не сто процентов.

— Не получится — бомба выиграет время и пойдем историческим путем.

— А если не выиграет? Если все же война, и снова отступать до Москвы.

— Тогда хочется верить, что сработает заготовка с планированием станций на Урале. Дополнительные мощности, дополнительная техника, и потери будут хоть немного меньше.

— Как-то беззубо.

— А потом мы бахнем… По всем, кто посмел поднять на нас руку!

— А вот это уже по-нашему. Узнаю своего хозяина.

Настроение все равно немного испортилось. То ли из-за того, что мы все-таки разошлись с Софочкой — может, в следующий раз попробовать с ней нормально пообщаться? То ли из-за того, что я живо представил, во что могу превратить мир, вернувшись к принципам из Ветхого завета. Тем, которые глаз за глаз и от которых потом, две тысячи лет назад, якобы отказались. Якобы, потому что где-то внутри до сих пор живет чувство, что только такой ответ и может быть справедливым. А последствия? Что ж… Зато пусть знают и в следующий раз тысячу раз подумают!

* * *

Ольга Романова задержалась, чтобы привычно проверить записи Антонова, и поэтому увидела его идущим за ручку с какой-то кукольной девчонкой лишь в последний момент. Какая-то часть сознания сразу же отметила, что эту информацию теперь можно слить Гоглидзе, чтобы параноящий папаша хоть немного успокоился. Не с его дочуркой гуляет Антонов! С другой стороны, внутри, несмотря на решение уже надоевшей проблемы, что-то засаднило.

Соберись, Романова! Девушка замедлила шаг, вернула привычную ледяную маску и из-за этого опоздала на ближайший трамвай. Пришлось торчать на ледяном балтийском ветру, ловить жадные взгляды студентов. Что характерно, те, кто постарше, уже привыкли к городской жизни и старались вести себя прилично, а вот первокурсники, особенно деревенские, несмотря на целый год в Ленинграде, нет-нет но давали вырваться своим внутренним зверям. Почти как Антонов в тот вечер. Правда, тот не только смотрел… А вот взгляд, наоборот, был холодным, и даже желание было сковано жесткими тисками воли.

Впрочем, сегодня ее начальнику точно было не до того. Когда девушка приехала в «Яму», там уже все кипело. Не так, как в день приезда комиссии, но все равно. Усиленные смены, дополнительные проверки всех систем, а тут еще начатый ей перенос раздевалки и душа не добавляли объекту порядка. Ольга выдохнула и тоже нырнула в череду проверок, срочных решений и десятков журналов, которые нужно было лично просмотреть в поисках новых нарушений.

— А это правда, что вы скоро будете искать себе заместителя? — в кабинет к Ольге заглянула короткостриженая голова Покровского.

— Кто сказал?

— Антонов. Там Хлопин приехал из Радиевого, вот он ему и сказал, что нас скоро будут в отдельный комитет выделять, поэтому всем начальникам придется искать замов.

— А я начальник?

— Так точно.

— Тогда слушай команду: закрой дверь с той стороны и заглядывай только с рабочими вопросами.

Покровский скривил обиженную морду и исчез, Ольга же потерла лоб и подвинула не середину стола его личное дело. Оно лежало тут с того самого часа, как девушка прочитала язвительный памфлет на их проект и лично Антонова в «Смене». Неназвавшийся автор, скрывшийся за общей подписью «редакция» не стал называть имена тех, с кем общался на объекте. Вот только он записывал за ними почти дословно, и Ольга по одним оборотам без проблем вычислила Покровского, Кудрявого и, что было немного неожиданно, Игоря Гоглидзе. Статья точно была провокацией НКВД, но того, что старик Гоглидзе поставит под удар пусть не самого любимого, но сына было неожиданно.

И с этим тоже нужно было что-то делать. Самое простое — всех на мороз, вот только за Покровским стоит Капустин, за Игорем… Понятно. А прогонять одного Кудрявого было просто глупо. Мелькнула мысль, что можно было бы посоветоваться с Антоновым, но тут же пропала. Приходить к парню без решения, показывать свою беспомощность, зависимость от него — что-то внутри девушки прямо-таки бунтовало против этого.

— Товарищ Романова, — в дверях показалась новая голова. На этот раз не Покровский, а какой-то незнакомый студент. — Виктор Игоревич сказал, что через час будут запускать Дровосека. Последняя готовность, так что вас ждут в рубке.

Виктор Игоревич… Ольга хмыкнула. Еще месяц назад никто даже не думал так называть Антонова, а тут — уже не видят ничего странного. А еще Дровосек, рубка, «Яма» — проект с каждым днем обзаводился своей историей, жаргоном, и это добавляло ему жизни, заставляло верить, что они точно справятся с любыми сложностями.