А я иду, шагаю по ленинградским дорожкам на поверхности «Ямы» и прокручиваю в голове, ничего ли не пропустил.

Медицина — в работе, выделение плутония — тоже… По крайней мере, хочется верить, что Курчатов не подведет, и операция по извлечению ТВЭЛа пройдет успешно.

— Угу, — сразу подала голос шиза. — В твоем времени эта технология есть всего у десятка стран, а тут… Думаешь, сможете вытащить плутоний на коленке? Если с ураном ты хотя бы постоянно работал, то про оружие разве что в книжках читал. А там, где правда, где неправда, еще кто разберет.

— После войны наши смогли, и сейчас сможем. Хлопина подтянем, — я и не подумал поддаваться унынию и снова сосредоточился на делах.

Так… Значит, вытащим один ТВЭЛ, заодно клапаны подправим и выведем блок на 1 мвт, но… Это все игрушки. Настоящая работа начнется, когда мы подведем к «Яме» водяное охлаждение и поставим генератор. Тогда будет и настоящее, а не нарисованное электричество, и плутоний пойдет не в гомеопатических количествах. А то пятнадцать миллиграмм более чем достаточно для экспериментов, но нам-то нужно больше!

Американцам в «Толстяке» хватило 6 килограммов, из которых сработало 900 грамм. Я верю, что, понимая процесс, мы точно сможем лучше, но все равно… Чем больше плутония будет, тем лучше. Главное, продолжать работать и надеяться, что мои маневры в итоге ничего не сломают, а, как и хотелось, только развяжут мне руки.

— Не надеяться, а верить, – поправила меня шиза.

Кажется, она тоже думала о Москве. Эх, а я бы, конечно, не отказался своими глазами увидеть, как там все пройдет!

* * *

Вячеслав Михайлович Молотов получил приглашение заглянуть к Кобе, и неожиданно обнаружил, что в его кабинете уже много кто собрался.

— Что это тут? — тихо спросил Вознесенский. Молотов пока не сказал председателю Государственной плановой комиссии, зачем именно позвал его с собой, и тот, увидев других собравшихся, явно занервничал.

Самому Молотову тоже стало интересно, что же тут делают все эти люди. За длинным столом, обшитым плотным зеленым сукном сидели шестеро. Ближе всех, поблескивая пенсне, расположился Берия. Новый глава НКВД тоже был удивлен части собравшихся, но не переставал бросать по сторонам взгляды человека, считающего себя победителем. Молотов неожиданно обратил внимание на то, как же бледно выглядит его лицо в свете тусклых ламп с зелеными абажурами. Словно живой мертвец.

Рядом с Берией уже привычно расположился Маленков — тут все как обычно. Потеет и старается украдкой, якобы незаметно для других, вытереть пот большим белым платком. Неудачный цвет, который притягивает взгляды при каждом его появлении. Следом, отодвинувшись в сторону буквально на пару сантиметров, но четко сигнализируя этим, что они сами по себе, сидела вторая группа. Комаров и Литвинов. Молотов поморщился: глава Академии наук казался ему тут лишним, а старик… Литвинов уж слишком заигрался. Уж слишком он поверил, что некоторые вещи, как его роговые очки, никогда не изменятся. Но больше Сталин не будет покрывать его очередные неудачные попытки договориться с Западом.

Еще дальше — или ближе к Сталину, с какой стороны посмотреть — сидели Ворошилов и Каганович. Молотов кивнул им и задумался. А эти-то двое зачем тут? Коба позвал старую гвардию, чтобы оценили идеи молодых или же… Уж больно взгляд у Клима блестит: не умеет он такое скрывать, а значит тоже не с пустыми руками пришел. Все интереснее и интереснее.

— Николай Алексеевич, хорошо, что вы тоже зашли, присаживайтесь, — Сталин подбодрил оробевшего Вознесенского, и они с Молотовым заняли свое место за столом.

Представление началось. Как и ожидалось, первыми начали Берия и Маленков. Рассказали о своей поездке в Ленинград, о том, что Антонов все-таки запустил свой реактор, прикрыв задницу Жданова.

— Технология важная, — голос Берии звучал мягко, но все равно порой казалось, что он не говорит, а гвозди забивает. — Мы обсудили детали на месте и решили, что было бы разумно перенести ее в Москву. Даже больше, организовать Специальный атомный комитет, СпАК, и начать разрабатывать технологии, которые позволят в будущем развивать это направление. Стране нужна энергия, и атом снизит как зависимость от угля и нефти, так и нагрузку на грузоперевозки.

— Очень важная задача, — поддержал со своего места Каганович. — На доставки тех или иных видов топлива приходится более сорока процентов загрузки наших железных дорог. И если мы хоть немного ослабим эту удавку, то тут же развяжем себе руки для новых больших строек.

Молотов мысленно усмехнулся. Как все красиво на словах, а на деле… Берия спит и видит, как получит личный спецкомитет, подгребет под себя его ресурсы и кадры. Маленков полностью отдал ему инициативу. Опасается попасть под удар, поэтому старается держаться в стороне — ну да, его полностью устраивает и то, что текущее решение вопроса ослабляет Жданова. Лазарь? С одной стороны, он все правильно сказал, с другой… Не очень на него похоже. Тут сам Молотов поймал взгляд Сталина, и все сразу встало на свои места. Коба хотел, чтобы Лазарь поддержал эту идею, а он, наоборот, проверил ее на прочность.

Вот, как всегда. Вроде бы и рабочий момент, все ради дела, но Коба не забывает следить, чтобы однажды вспыхнувшие конфликты не затухали. Впрочем, то ли еще будет, если он решит озвучить полученное на днях письмо, но… Пока лучше подождать.

— Стоит ли тянуть все на себя? — Молотов задал вопрос вслух. — Не будет ли так, что, забирая все самое ценное в Москву, мы разучим людей на местах стараться. Если вы не забыли, то задача партии — это мотивация, а не демотивация хозяйственников. Да и вывоз ленинградского реактора, как я понимаю, та еще задача. Помню, тот студент рассказывал, что уран заражает все сам по себе, а после начала работы излучение вырастает в тысячи раз. Нужно ли так рисковать?

— Вы правы, — Маленков перебил Берию, ответив первым. — Мы учли риски, поэтому «Яма» останется в Ленинграде. На ее базе будет развиваться экспериментальное отделение комитета и обучаться ученые, которые в будущем смогут помогать запускать реакторы по всей стране. Могло бы показаться, а почему тогда не построить нужные производства там же в Ленинграде, вот только «Яма» на фоне будущих мощностей это даже не ялик Петра, — он подобрал не очень удачный образ и поспешил исправиться. — Не выстрел «Авроры» на фоне всей революции! Слишком много всего потребуется, чтобы привязываться к первому же объекту.

— Подтверждаю, — снова кивнул Лазарь. — Георгий Максимилианович показывал предварительные списки того, что потребуется доставлять под новое производство, и перестройка этих цепочек под Ленинград может занять месяцы. Если не годы.

— Тем не менее, мы не забываем про успехи ЛФТИ, Иоффе, других ученых… — Молотов хмыкнул, обратив внимание, что Маленков не упомянул ни Жданова, ни Антонова. — Ленинградская часть комитета тоже будет развиваться, и еще не раз принесет пользу стране.

— Хватит! — все-таки не смог больше сдерживаться Клим. Он и раньше сидел, словно на бочке с порохом, а тут не стерпел, и, возможно, он был единственным человеком в стране, кто мог позволить себе подобное поведение в кабинете Сталина.

— Вы что-то хотели сказать, товарищ Ворошилов? — вот и сейчас, Коба повернулся к старому товарищу, словно ничего необычного и не случилось.

— Мне просто надоело обсуждение всей этой бюрократии. Вы же знаете, я человек простой! Но почему вы все говорите про электричество, про перевозки, но никто ни слова не сказал про бомбу!

— Такая теория есть, но на практике… — попробовал возразить Маленков. Ошибка: Клим из тех людей, что не держат ничего за пазухой. Если начал говорить, то выскажет все, что есть на душе, главное, его не останавливать, чтобы не нарваться.

— А мне, вообще-то, мой человек из Ленинграда уже привез расчеты и планы мероприятий по ней! — Ворошилов расцвел в улыбке. Не часто ему удавалось сбрить других не напором, а по делу, и нарком обороны искренне этому радовался.

— Какой человек?

— Командарм 2-го ранга Мерецков.

— Что за расчеты? Не может такого быть! — не выдержал Комаров. Даже про свое недавнее стеснение забыл.

— Могут или не могут, — Ворошилов пожал плечами. — Завтра Антонов должен остановить свой реактор, вытащить из него один… — он сверился с записями. — ТВЭЛ! И товарищ Курчатов будет стараться выделить из него новый элемент номер 94.

— Нет такого элемента! — снова взвился Комаров.

— Так и написано. Его нет в природе, его никогда еще не получали, а мы получим. И из него должна в свою очередь получиться бомба, которая одна по мощности сможет сравниваться со всеми бомбардировками Британии за всю Империалистическую.

Теперь поморщился Литвинов. Молотов же мысленно улыбнулся: ну не умел никто, как Клим, так же виртуозно топтаться по чужим мозолям.

— То есть, это все еще теория? — вступил в бой Берия.

— Завтра узнаем, — отмахнулся Ворошилов. — Тем не менее, уже сейчас нужно создавать на базе Ленинградского военного округа новый, закрытый, который мы подчиним непосредственно Наркомату обороны. А там посмотрим, до каких размеров он будет расти, может и целый новый город придется оформлять.

Молотов оценил, как задумался Маленков. Клим зацепил его тем, что создавал совершенно неподконтрольную Жданову структуру на его же территории. Это было красиво.

— Это неприемлемо, — а вот Берия с трудом сдерживал раздражение. Еще бы, очередной силовой блок, который пройдет мимо него. — Наркомат обороны и так выбрал все резервы по стали и редким металлам на годы вперед, у вас нет опыта создания новых производственных цепочек. Да и что эта бомба может? Вы говорите она по силе будет равна нескольким дивизиям, но может ли железка сравниться с волей настоящих солдат?

Молотов только головой покачал. Силен Лаврентий Павлович: собрался, переформулировал, сместил акценты и нанес удар в самое сердце Ворошилова. Тот как нарком, конечно, радовался новым военным игрушкам, но в то же время он был рожден Гражданской войной. Для него сражение — это миллионы штыков, тысячи танков и град артиллерии. При показном энтузиазме знающему человеку было очевидно, что идея того, как одна бомба равняет с землей несколько дивизий, казалась ему неправильной. Буржуазной. В духе «Освобожденного мира» Герберта Уэллса.

В общем, если кто-то рассчитывал, что Ворошилов ухватится за опасную новинку и даст бой Берии с Маленковым, явно его не понимал. Впрочем, еще ничего не было кончено. Прокашлялся Комаров и, вопросительно посмотрев на Сталина, попросил у него слова.

— Да, конечно, — тот ответил все также радушно, в то же время продолжая цепко отслеживать все изменения в балансе между собравшимися в кабинете не последними людьми СССР.

— У меня тоже есть новая информация из Ленинграда. Та, с которой вы переправили мне Иоффе… — начал Комаров, и Берия с Маленковым сразу переглянулись.

Было очевидно, что они готовились к этой встрече, собирали информацию, проверяли, искали поддержку и союзников, но их соперник, кем бы он ни был, тоже не сидел на месте. Вот только, если это будут опять ничем не подтвержденные теории, эти двое точно прожмут вариант со своим комитетом.

— Сначала я расскажу об идее, потом о первых результатах, которые принесла ее проверка, — речь Комарова сразу перевернула все ожидания. — Итак, Абрам Федорович Иоффе, вы все его прекрасно знаете, вышел на меня с очень важным предложением. Так как Советский Союз первым подтвердил на практике возможность атомной реакции, это дает нам не только лавры научного первенства, но и накладывает ответственность за то, как эта наука будет развиваться дальше. Во всем мире! Вы уже знаете, что деление урана очень опасно, даже если не брать в расчет возможность создания бомбы, и возможность поддержки от опытных товарищей тем, кто решит тоже пойти по этой дороге — это наша обязанность перед планетой, перед будущими поколениями.

— Не думаю, что передавать наши наработки Коминтерну — это хорошая идея, — Сталин сказал это как бы мимоходом, но Комаров сразу вздрогнул.

Подумал, что это недовольство им — на самом же деле у Сталина просто сложные отношения с Димитровым. Глава Коминтерна все еще иногда пытается рыпнуться и показать самостоятельность, но чем дальше, тем больше понимает, что без Союза у него и всей его организации нет будущего. А усиление позиций за счет новых технологий могло бы и нарушить это равновесие.

— Ни в коем случае! — быстро замотал головой Комаров. — Никакого Коминтерна! Мы создадим Международный институт мирного урана и радиации на базе ЛФТИ в Ленинграде. Страны или организации пожелавшие участвовать в работе МИМУР получат доступ к нашим технологиям…

— Это неприемлемо! — не выдержал Берия. — Самим допустить иностранных шпионов в страну! Самим отдать за границу наши секреты! Это хуже, чем предательство!

— Подождите! — на этот раз Комаров даже не вздрогнул. Кажется, такого возражения он ожидал и подготовился. Или не он, а тот, кто передал ему этот план? Иоффе или опять Антонов?

Молотов задумался и лишь краем уха прослушал долгую взволнованную речь, суть которой сводилась к простой формуле. Хотите наши технологии — платите и выполняйте условия. Взносы, полный технический контроль на стройке — это на самом деле открывало интересные возможности.

— Думаете, кто-то пойдет в подобную кабальную сделку? — поднял бровь Каганович. — Вы, конечно, в бумаги и финансирование не лезете, что для капиталистов снимает часть возражений, но все остальное… Выглядит уж слишком резко.

— А здесь мы переходим от теории к практике, — во взгляде Комарова мелькнула победная искра. — Абрам Федорович взял на себя смелость написать телеграммы своим научным коллегам по ту сторону границы. И мы мгновенно получили первые ответы. Англия готова внести свой вклад урановой рудой из Конго и в самое ближайшее время прислать одного из своих ученых, некоего Рудольфа Пайерлса. Также ответила Швейцария: они готовы поделиться газовой турбиной от «Браун Бовери», а вот насчет своего представителя еще обсуждают, возможно вместо них приедет сам Фредерик Жолио-Кюри.

— Французы, — пояснил для тех, кто не понял, Литвинов.

Старик просидел почти все время молча, но весь его вид выражал торжество. Еще бы, пусть и без его личного участия, но идея развития сотрудничества с западными странами сдвинулась с мертвой точки. Если так пойдет, то, кто знает, может еще и удержится на своем месте старый лис.

— А зачем мы просили какую-то руду и турбины? — нарушил паузу сам Молотов. — Разве у нас нет своего? Ни того, ни другого?

— Профессор Иоффе писал эти запросы по просьбе студента Антонова, который ведет у него проект «Яма», — Комаров поморщился. Кажется, ему тоже не нравился этот молодой выскочка. — Как я понял по урану, чем больше его будет у нас, тем меньше достанется той же Германии, что уже неплохо. А новая турбина, которую «Браун Бовери» еще даже не вывели на рынок, это возможность напрямую работать с очень едким потоком воздуха напрямую из реактора. Тоже ценное направление. И заметьте, они сами дают нам то, что при других обстоятельствах мы не смогли бы получить даже за золото!

Комаров обвел всех победным взглядом, словно это он лично добился подобного интереса к советским научным разработкам.

— Я правильно понимаю, — снова Сталин привлек к себе внимание, — Что вы сейчас делите этот проект, а Ленинград в это время продолжает работать и добивается успеха.

Молотов снова оценил момент. Могло бы показаться, что Коба только что осадил Берию с Маленковым, вот только… Он им не отказал — раз, и два — подтвердив остранение от атомных дел Коминтерна, он фактически выдал карт-бланш на разработку этой ситуации для ИНО НКВД. Берия тоже это осознал и только согласно закивал в ответ.

Как обычно, партия разыгрывалась, как по нотам. И, кажется, пришло и его время.

— Кхм, — Молотов прокашлялся, привлекая внимание.

Если честно, он не думал, что после той встречи в Ленинграде, он снова столкнется с Антоновым, но студент вспомнил про него, более того, через своего учителя смог передать письмо. Обычные прожекты молодежи, как подумал об этом Молотов, когда прочитал. Потом пошли слухи о успехе «Ямы», о возне из-за развития проекта, и он решил дать тем идеям шанс, пригласив на разговор Вознесенского.

Сейчас же он не сомневался, что именно предложенный парнем вариант будет в итоге выгоден для него, для страны, ну и, конечно, для самого наглеца.

— Да Вячеслав Михайлович. Вы бы говорили сразу, тут же все свои, — Сталин дал ему слово, но, в его голосе мелькнуло еле заметное недовольство.

Кажется, он точно знал, с чем придут Берия и Маленков, не смогли сохранить секрета и Ворошилов с Комаровым, а вот про него… Никто ничего не доложил. С одной стороны, это было даже лестно, с другой — чувство неприязни легко могло вырасти во что-то большее. Но Молотов все равно собирался сказать все, что успело накопиться внутри после прочтения антоновского письма.

— А я хотел поговорить о будущем… — начал он, надеясь, что его голос сейчас звучит не тускло как обычно, а разносится по кабинету. Именно сейчас это бы очень подошло ситуации.