Глава 26 «Мы любим тебя, Мила»

Я стояла у окна своей комнаты, глядя на багровый закат, который разливался по небу, окрашивая облака в розовый и золотой. Внутри меня всё ещё дрожал отголосок того, что произошло в кабинете Клауса — его руки, его губы, его слова, и я не могла перестать улыбаться.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сколько раз я слышала эти слова в книгах, в фильмах, в чужих историях. Но никогда не думала, что они будут принадлежать мне. Что они будут произнесены таким голосом — низким, хриплым, полным такой нежности, что у меня перехватывает дыхание даже сейчас, когда я просто вспоминаю.

Я люблю тебя, Мила.

Я закрыла глаза, и передо мной снова возник его образ — золотистые волосы, горящие глаза, руки, которые сжимали меня так, будто я была единственным спасением в этом мире. Я чувствовала его запах, его тепло, его дыхание на своей коже. И я знала — я никогда не смогу забыть этот момент.

Но сейчас было не время для грёз. Сегодня вечером я прощалась с подругами.

В дверь постучали — тихо, условным стуком, который мы придумали ещё в первые дни отбора.

— Входите, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Несмотря на всё, что случилось, у меня были они. Мои девочки.

Брунхильда вошла первой. На ней была простая шерстяная туника, рыжие волосы распущены и падали на плечи, а в руках она держала небольшой узелок. Её лицо было спокойным, но я видела — в глазах стояла грусть.

Она тоже чувствовала, что это прощание. Может быть, не навсегда, но достаточно долгое, чтобы оно отзывалось болью где-то глубоко внутри.

— Я принесла эль, — объявила она с улыбкой, поднимая узелок. — Настоящий гномий. Специально для тебя. И для нас.

За ней появилась Миран — в чёрном платье, с неизменным пауком на шее. Она закатила глаза, увидев узелок, но я заметила, как её губы тронула едва заметная улыбка.

— Ты серьёзно? Мы будем пить эль, как гномы?

— А ты предлагаешь чай с мятой? — Брунхильда усмехнулась, проходя в комнату и усаживаясь в кресло у камина. — Мы прощаемся, Миран. Это требует достойного напитка. Гномы знают толк в прощаниях. Мой отец всегда говорил: «Хорошее прощание — это когда ты помнишь не слёзы, а вкус хорошего эля».

— Твой отец — мудрый гном, — сказала я, отходя от окна и садясь на кровать. — Хотя я никогда не думала, что гномы могут быть такими философами.

— Он не философ, — Брунхильда усмехнулась, развязывая узелок. — Он просто любит выпить. Но иногда в этом есть своя мудрость.

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. С ними было легко. Всегда. Даже когда мир вокруг рушился, даже когда мы не знали, что будет завтра.

— Проходите, — сказала я. — Я как раз ждала вас. У меня есть печенье от Греты и булочки. Лисса обещала принести.

— Лисса? — Миран подняла бровь, усаживаясь на пуфик и обхватывая колени руками. — Твоя подруга из прачечной?

— Да, — я кивнула, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Она тоже должна быть здесь. Она… она как семья для меня. Она была рядом, когда у меня не было никого. Она верила в меня, даже когда я сама в себя не верила.

— Тогда зови её, — сказала Брунхильда. — Всех, кто дорог тебе. Сегодня мы празднуем дружбу. И семью. Потому что семья — это не всегда кровь. Иногда это те, кто остаётся с тобой, даже когда ты не просишь.

Я открыла дверь и выглянула в коридор. Лисса уже шла, неся поднос с чаем и тарелкой печенья. Её лицо было взволнованным, глаза блестели — она нервничала. Я знала её достаточно хорошо, чтобы понять: она боялась, что не впишется, что будет лишней, что эти леди посмотрят на неё свысока.

— Ты уверена, что я не помешаю? — спросила она, когда я взяла у неё поднос. — Они же… леди. Они привыкли к другому обществу. Я не умею говорить о политике и кланах.

— Они — мои подруги, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — И теперь твои тоже. Иди сюда. Ты не служанка здесь. Ты — моя сестра. И если кто-то посмеет посмотреть на тебя свысока, я вышвырну его из своей жизни. Даже если это будет сама королева.

Я втащила её в комнату, и она замерла, увидев Брунхильду и Миран. Те смотрели на неё с любопытством, но без враждебности. В их взглядах было что-то другое — интерес, уважение, может быть, даже одобрение.

— Так вот ты какая, Лисса, — сказала Брунхильда, поднимаясь и протягивая ей руку. — Та самая, которая спасала Милу, когда мы её мучили на отборе. Я слышала о тебе. Приятно познакомиться.

Лисса покраснела, но пожала руку. Её ладонь дрожала, но она держалась достойно.

— Я… я просто помогала Миле. Она моя подруга. Я не могла поступить иначе.

— Теперь и наша, — Миран кивнула. — Присаживайся. И не бойся. Мы не кусаемся. По крайней мере, сегодня.

Мы расселись: я на кровати, поджав ноги; Брунхильда в кресле у камина; Миран на пуфике; Лисса на стуле, осторожно прихлёбывая чай. Брунхильда разлила эль по кружкам — она принесла четыре, на всех. Я сделала глоток — горьковатый, терпкий, с привкусом мёда.

— Так, — сказала Брунхильда, поднимая кружку. — Первый тост. За дружбу. За тех, кто остаётся с нами, даже когда мы этого не заслуживаем. За тех, кто видит нас настоящими и не отворачивается.

— За дружбу, — повторили мы хором, и наши кружки встретились с тихим звоном.

Эль был крепким. Я почувствовала, как тепло разливается по телу, согревая меня изнутри. Брунхильда улыбнулась, и в её улыбке была грусть.

— Ты собираешься стать владыкой дроу, — сказала я, глядя на неё. — Это серьёзно. Ты будешь править целым народом. Ты будешь принимать решения, от которых будут зависеть жизни.

— Серьёзнее некуда, — она усмехнулась, но в глазах мелькнула тень — Отец стар. Совет решил, что пора. Я должна вернуться и занять трон. Я не могу отказаться. Это моя судьба. Моя ответственность.

— А ты готова? — спросила Лисса. — Ты чувствуешь, что готова?

Брунхильда помолчала, глядя в огонь камина. Пламя плясало в её глазах, отбрасывая тени на лицо.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я должна. Для них. Для отца. Для тех, кто верил в меня. Дроу — мой народ. И я не могу отвернуться от них, даже если внутри меня живёт гном. Даже если я боюсь, что не справлюсь.

— Ты справишься, — твёрдо сказала Миран. — Я не дам тебе провалиться. И если кто-то попытается тебя остановить — он будет иметь дело со мной.

— А она — моя тень, — добавила Брунхильда, кивая на подругу.

— Я всегда на твоей стороне, — Миран улыбнулась. — Даже если ты будешь вести себя как последняя идиотка. Особенно тогда.

Мы рассмеялись. Смех разнёсся по комнате, разрушая тишину, которая давила на нас. Я чувствовала, как напряжение уходит, как тепло эля и дружбы согревает меня изнутри.

— Помните, как всё началось? — спросила я, делая ещё глоток. — Как я облила Клауса кипятком? Я думала, что он меня убьёт.

— Он и хотел, — усмехнулась Брунхильда. — Я видела его лицо. Такое выражение бывает только у людей, которые готовы совершить убийство. Но ты выжила. И не только выжила — ты его заполучила.

— Я не заполучила его! — возмутилась я, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. — Это всё случайность.

— Случайность? — Миран приподняла бровь. — Ты думаешь, он случайно сжёг твой экзаменационный лист? Случайно надевал тебе туфли, стоя на коленях?

— Ну… — я замялась, потому что она была права. — Может быть, не совсем случайно.

— Он был влюблён в тебя с первого дня, — сказала Брунхильда, и в её голосе не было насмешки — только уверенность. — Я видела, как он смотрел на тебя. Как следил за тобой на испытаниях. Как волновался.

— Он не волновался, — возразила я, хотя внутри знала, что она права. — Он просто… он не хотел, чтобы я умерла.

— Ага, — усмехнулась Миран. — Поэтому он пришёл к тебе ночью, когда ты была в отключке, и гладил тебя по голове. Потому что он не хотел, чтобы ты умерла до свадьбы.

Я покраснела ещё сильнее. Лисса прыснула в кулак.

— Вы невыносимы, — сказала я. — Все три.

— Но ты нас любишь, — ответила Брунхильда, поднимая кружку.

— Люблю, — призналась я, и это было правдой. — Очень сильно.

Мы пили, болтали, вспоминали. Вспоминали, как Авианна пыталась меня отравить, как Валерия строила козни, как Брунхильда притворялась больной, чтобы сбежать. Вспоминали, как Миран спорила с судьями, как Лисса приносила мне чай и пироги, когда я была на грани.

— Это было безумие, — сказала Миран, качая головой. — Я до сих пор не понимаю, как мы выжили. Я думала, что этот отбор сведёт меня с ума. Но теперь… теперь я понимаю, что это был самый важный период в моей жизни.

— Почему? — спросила Лисса.

— Потому что я нашла друзей, — ответила Миран. — Настоящих. Я никогда не думала, что это возможно. Я привыкла быть одна. Привыкла доверять только себе. А теперь… теперь у меня есть вы.

— И у меня, — добавила Брунхильда. — Я потеряла надежду когда-то найти людей, которые будут принимать меня такой, какая я есть. Не как наследницу, не как политическую фигуру, а просто как Брунхильду. А теперь я нашла вас.

Мы замолчали, чувствуя, как между нами течёт что-то тёплое, что-то настоящее, что-то, что не сломать ни интригам, ни времени, ни расстояниям.

— Мы будем видеться, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я обещаю. Мы будем писать друг другу, приезжать в гости, праздновать вместе. Никакие коронации и свадьбы нас не разлучат.

— Ты обещаешь? — Брунхильда посмотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.

— Обещаю, — я сжала её руку. — И вы обе приедете на мою свадьбу. Клаус уже сказал, что пригласит всех.

— Он сказал? — Миран усмехнулась. — Значит, он действительно тебя любит. Я же говорила.

— Да, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Кажется, он меня любит. И я люблю его.

— Наконец-то, — Брунхильда обняла меня, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Я так рада за тебя, Мила. Ты заслужила счастье. Ты прошла через ад, чтобы получить его.

Мы обнимались, плакали, смеялись. Лисса прижалась ко мне, и я чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с моим. Миран стояла чуть поодаль, но я видела, как она украдкой вытирает глаза.

— Вы будете моей семьёй, — сказала я. — Всегда. Что бы ни случилось.

— И ты нашей, — ответила Брунхильда. — Всегда.

Мы сидели до полуночи. Разговаривали о будущем, о планах, о том, как встретимся снова. Я обещала писать письма, она — присылать весточки из подземелий. Миран обещала держать Брунхильду в узде и не давать ей слишком много пить на официальных приёмах.

— Я всегда буду рядом, — сказала она. — Даже если она станет владыкой. Кто-то должен напоминать ей, что она — не богиня.

— Ты уже напоминаешь, — усмехнулась Брунхильда. — Каждый день.

Когда они ушли — уже под утро, когда звёзды начинали бледнеть, — я осталась сидеть на кровати, чувствуя, как внутри меня пустота. Та, что остаётся после прощания с теми, кого любишь. Та, что напоминает о том, что ты не одна, даже когда кажется, что весь мир против тебя.

— Ты в порядке? — спросила Лисса, которая осталась со мной. Она сидела на краю кровати, глядя на меня с беспокойством.

— Да, — я улыбнулась, хотя чувствовала, как слёзы текут по щекам. — Я счастлива. И грустна. Это странно.

— Это нормально, — она сжала мою руку, и её ладонь была тёплой и знакомой, как в те времена, когда мы вместе гладили простыни в прачечной. — Ты прощаешься с друзьями. Но ты найдёшь новых. И ты увидишь их снова. Мы все увидимся снова.

— Ты права, — я посмотрела на неё. — Ты тоже поедешь со мной? В Ледяные Пики?

— Конечно, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце. — Кто же будет спасать тебя от драконов?

* * *

Утро выдалось ясным и холодным. Небо было чистым, как стекло, а воздух пах свежестью. Я стояла у ворот замка, сжимая в руках маленький узелок — подарок от Брунхильды, гномий амулет на удачу. Лисса стояла рядом, прижимаясь ко мне плечом, и мы смотрели, как карета Брунхильды и Миран исчезает за поворотом, оставляя на дороге две колеи и облако пыли.

— Они уехали, — прошептала Лисса, и в её голосе слышалась грусть. — Я уже скучаю по ним.

— Они вернутся, — ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — На свадьбу. Они обещали. Брунхильда никогда не нарушает обещаний. Это я знаю точно.

Из кареты высунулась рука — Миран махала нам, её серебряные волосы развевались на ветру. Брунхильда выглянула из окна и крикнула, её голос разнёсся по долине, заставляя птиц взлетать с деревьев:

— Береги себя, Мила! И помни: ты — сильная! Ты справишься! Я буду ждать тебя на коронации!

Я помахала в ответ, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Лисса обняла меня, и мы стояли так, пока карета не скрылась из виду, пока последний звук копыт не затих вдалеке.

— Пойдём, — сказала Лисса, отстраняясь и вытирая глаза. — Нам тоже нужно собираться. Нас ждёт новая жизнь, Мила. И мы будем в ней вместе.

— Да, — я вытерла глаза. — Пойдём.

Валерия

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела, как они прощаются. Эта человеческая девка, её гномиха-подружка, эта дроу с вечно презрительным лицом. Они обнимались, плакали, махали руками, будто расставались навсегда. Какая идиллия. Какая трогательная сцена. Как в дешёвых романах, которые я читала в детстве, прячась от дяди.

— К чёрту, — прошептала я, сжимая пальцами край шторы. — К чёрту всё это.

Я чувствовала, как внутри меня закипает злость — глухая, горькая, как осадок от старого вина. Они были счастливы. У них были подруги, планы, надежды. А у меня? У меня был только дядя. Дядя, который никогда не обнимал меня, не говорил тёплых слов, не смотрел с любовью. Только приказы, требования, контроль.

Почему они? Почему не я?

Я вспомнила, как он воспитывал меня с детства. «Ты должна быть сильной, Валерия. Ты должна быть идеальной. Ты должна быть достойной трона». Я старалась. Я всегда старалась.

Я училась этикету, танцам, дипломатии. Я улыбалась тем, кого ненавидела, и пожимала руки тем, кого хотела убить. Я была идеальной куклой. А теперь я была ничем. Просто проигравшей, которую вышвырнули из отбора как ненужную вещь.

Я проиграла. Я проиграла ей. Этой ничтожной служанке.

Я смотрела, как она улыбалась, как её глаза сияли, как она обнимала своих подруг, и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то тёмное, липкое, как смола. Зависть. Ненависть. Отчаяние.

Я хотела быть на её месте. Я хотела чувствовать то же, что чувствовала она. Но я не могла. Потому что внутри меня была только пустота.

— Ненавижу, — прошептала я в пустоту. — Ненавижу её. И его. И всех.

Дверь за спиной открылась. Я не обернулась — я знала, кто это. Тяжёлая походка, запах дорогого табака и старого вина. Дядя. Он всегда появлялся в самые неподходящие моменты.

— Ты снова стоишь у окна, — сказал он, и голос его был холодным, как зимний ветер. — Смотришь на них. Жалеешь себя. Это жалкое зрелище, Валерия.

— А что мне остаётся? — я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты проиграл, дядя. Мы проиграли. Она получила его. Эта ничтожная служанка. А я — я просто пешка, которую ты выбросил, когда она стала бесполезной.

Он шагнул ко мне, и я увидела, как его лицо искажается от злости. В его глазах горел огонь, который я знала с детства — огонь, который всегда заканчивался болью. Я помнила этот огонь. Я ненавидела его. И боялась.

— Как ты смеешь говорить мне это? — он подошёл вплотную, и я почувствовала запах его одеколона, ярость. — Я растил тебя, когда твои родители сбежали! Я дал тебе всё! Образование, связи, власть! А ты? Ты даже не смогла привлечь этого дракона! Ты даже с простой ролью женщины не справилась! Ты позоришь моё имя!

— Я делала всё, что ты говорил! — я закричала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я танцевала, улыбалась, плела интриги! Я пыталась! Но он выбрал её! И я больше не хочу участвовать в твоих играх! Я устала!

— Ты не хочешь? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты думаешь, у тебя есть выбор, Валерия? Ты думаешь, что можешь просто уйти и забыть? Нет. Ты моя. Ты была моей с того дня, как твои родители оставили тебя на моём пороге, как ненужную вещь. И ты останешься моей, даже если я больше не смогу использовать тебя. Даже если ты бесполезна.

Он замахнулся, и я не успела уклониться. Пощёчина прилетела внезапно — сильная, жгучая, такая, что у меня потемнело в глазах. Мир на мгновение исчез, и я услышала только звон в ушах и собственное дыхание. Я упала на пол, прижимая руку к горящей щеке, и смотрела на него снизу вверх.

— Ты… — прошептала я, чувствуя, как кровь стучит в висках, как вкус железа появляется во рту — я прикусила губу.

— Ты заслужила, — он стоял надо мной, огромный, как скала, и в его глазах не было ни капли сожаления. — Моя дорогая, если ты не способна даже соблазнить мужчину, который должен был стать твоим по праву, то кто ты вообще? Никто. И я сделаю всё сам. Я позабочусь о том, чтобы эта свадьба никогда не состоялась. Даже если мне придётся убить её и её дракона. Даже если мне придётся уничтожить всех, кто встанет на моём пути.

— Ты сошёл с ума, — прошептала я, чувствуя, как страх смешивается с ненавистью. — Ты не сможешь… Клаус сильнее тебя. Он молод, у него есть армия, есть союзники.

— Смогу, — он перебил меня, и его голос был тихим, но от этого ещё более опасным. — Ты думаешь, я не готовился к этому? У меня есть планы, Валерия. Планы, которые ты даже не можешь представить. И я не позволю какой-то человеческой девке разрушить то, что я строил годами. Я убью её. Я убью его. И я возьму трон, который принадлежит мне.

Он повернулся и пошёл к двери. Я смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри меня закипают эмоции.

— Ты пожалеешь, — прошептала я, но он не услышал или сделал вид, что не услышал.

Дверь захлопнулась, оставив меня одну на холодном полу. Я лежала, чувствуя, как щека горит, как слёзы текут по лицу, смешиваясь с кровью из носа. Внутри меня было пусто. И больно. И я не знала, что делать дальше.

Я медленно поднялась, подошла к зеркалу. Моё отражение было бледным, с красным пятном на щеке и опухшей губой. Я провела пальцами по следу от пощёчины, и боль отозвалась где-то глубоко внутри, там, где я прятала свои настоящие чувства. Там, где я прятала себя настоящую.

— Ты не должна была этого делать, — прошептала я своему отражению. — Ты не должна была вставать на его сторону. Ты не должна была позволять ему управлять тобой. Ты — не его собственность.

Я замолчала, потому что не знала, что сказать. Я ненавидела Милу. Но я ненавидела и дядю. И себя — за то, что позволила стать пешкой. Я смотрела в зеркало и видела не просто девушку с разбитым лицом. Я видела женщину, которая потеряла всё.

Кто я? — спросила я себя. — Кем я хочу быть?

— К чёрту этот трон, — прошептала я, и впервые в жизни я говорила правду. — К чёрту дракона. К чёрту дядю. Я больше не буду игрушкой. Я больше не буду чьей-то пешкой.

Я вытерла слёзы и пошла к столу. Я не знала, что буду делать. Не знала, как спасти себя. Но знала одно: я больше не позволю дяде управлять мной. И если я могу чем-то помочь этой человеческой девке — или хотя бы защитить себя — я сделаю это.