Как понять, что боец хорош, еще до начала схватки? По стойке? Возможно. По передвижению на татами? Не исключено. Я для себя выработал главный критерий. По взгляду. У хорошего бойца он расфокусирован.

Гилли смотрел на меня именно так. Расфокусированно, легко замечая любое мое движение, не показывая взглядом свои. Минусы у каратиста тоже были – некоторая жесткость связок. Я быстро понял коронки Гилли – резкие переходы «по этажам». Отработал руками в голову и тут же добавил ногами лоу-киками или наоборот. Сначала высокие удары маи и маваси, а потом уже руками по печени, «солнышку»… Пробить и сразу задавить.

Спарринговали без защиты – никаких накладок, перчаток, шлемов. Поэтому береглись. Быстрый обмен ударами, уклоны, разрыв дистанции. И так по кругу. Мне было сложнее. В джинсах высоко ноги не задерешь, зал за Гилли – ученики болели за учителя, встав по периметру татами. Из плюсов – пространства навалом, квадратов десять, а то и больше у нас было.

Поняв, что в классическом спарринге мне ловить нечего, открыл калифорнийский филиал «бойцовского клуба». Сначала, отбив новую связку Гилли, врезал ему ребром кроссовки по голени. Что, неприятно? Ты-то у нас босиком, дружок. Затем уже в полуклинче выдал локтем в нос. Полилась первая кровь.

Гилли пытался меня схватить за волосы, и зря. Это бесполезный прием. Особенно если волосы, как у меня, короткие. Зато небесполезно выдать кроссами по голому голеностопу сверху. Притопом. Косточки там тонкие, и сразу что-то хрустнуло. Каратист матерно выругался, попытался меня достать двоечкой в голову. Но тут у меня отлажены уклоны и нырки – не поймаешь. Прошло вскользь, но бровь зацепило. Тоже закапало красным на белое татами.

Ученики засвистели, подумали, что их сэнсэй меня достал. Ага, сейчас! Даже глаз не заливает, вижу все в оба. Гилли это понял, попытался провести связку с финальным пинком в пах. Отработал бедрами, сбил удар.

После хрустнувшего голеностопа каратист резко сбавил в скорости, перестал размахивать ногами и начал прихрамывать. Я глянул на Синтию. Моя спутница смотрела на это все широко раскрыв глаза. Успев подмигнуть, я прошелся по корпусу Гилли, чтобы тот опустил руки. Больно? Больно! А как насчет ребром ладони по ключице? Ее мышечным корсетом не спрячешь. Еще разок приятно хрустнуло, у сэнсэя резко отнялась правая рука. Добивать, не добивать? А потом махаться с учениками? Вижу сразу несколько крупных и очень злых бугаев.

Похоже, Гилли все понял по моему взгляду, отступил назад:

– Сдаюсь! Грязно дерешься.

– Сам-то ты сильно чистый. – Я зажал бровь, чтобы не кровило. – По яйцам целил.

– Дай, я промокну… – К нам подошла Синтия.

Я оттолкнул ее руку.

– Эй!

– Ты думаешь, я не понял эту твою провокацию на улице?! Очень даже понял!

Я повернулся к Гилли.

– Есть где рубашку застирать?

– В мужском туалете, – пожал плечами каратист, который массировал рабочей рукой ключицу. Сломал я ее ему или нет?

Я пошел за хромающим Гилли в конец зала. Ученики выстроили для нас «почетный коридор». Третьей шла ошарашенная Синтия. Она все порывалась что-то сказать, но я не поворачивался к ней, а устраивать скандал на виду у всех агент, похоже, не решалась. А потом было поздно. Я просто захлопнул перед ее носом дверь мужского туалета.

Пока я застирывал рубашку, Гилли ощупывал себя.

– Вот же ты мудак, Ник. Похоже, у меня ключица сломана!

– Надо ехать в больничку.

– Ну ты Эйнштейн!

Я сходил в соседнее помещение, протестировал американский писсуар. Потом вернулся обратно, сделал из пояса кимоно Гилли что вроде повязки для правой руки. Потом, не брезгуя, присел, ощупал голеностоп. Он уже прилично так опух.

– У тебя тут тоже перелом может быть.

Каратист замысловато выругался.

– Как я теперь буду тренировать? Как в соревнованиях выступать?

– Сколько ты зарабатывал своим каратэ в месяц? – поинтересовался я.

– Баксов триста.

– А я тебе тысячу выписал. Три месяца можешь балду пинать.

По-английски это прозвучало смешно: «Kick the bulldozer» – пинать бульдозер. Но Гилли было невесело.

– Ученики разбегутся! Я так долго их собирал… За рекламу заплатил в газете.

– Кончай ныть. Найми временного учителя. Что, в эЛэЙ нет каратистов? Ищи среди военных моряков из отставников. Поди немало народу ошивалось на базе ВВС в Окинаве, чего-то там нахватались.

Сэнсэй вдруг покраснел.

– Я и сам там служил…

Мне стало смешно, я заулыбался.

– Короче, поехали, я тебя отвезу в больницу. Только давай через окно туалета уйдем. А то моя скво…

– Как ты сказал? – Гилли засмеялся. – Скво? Это женщина у индейцев? Буду использовать.

Ну вот, запустил мем в массы…

– …короче, она скандал сейчас легко устроит.

– Ну, пошли…

Гилли похромал к окну туалета, распахнул его. Мы были на первом этаже, легко вылезли на газон.

Тачка каратиста – старенький зеленый «Форд» – была припаркована рядом со зданием. Наивный Гилли держал документы и ключи под солнечным козырьком в машине. Ну и правильно, чего бояться угона? Это же безопасный город самих ангелов…

– У тебя права-то есть? – поинтересовался Гилли, усаживаясь рядом на пассажирское сиденье.

Я продемонстрировал каратисту книжечку.

– Русский? То-то я чую, что какой-то акцент странный.

– Советский. Приехал тут по одному делу…

– Слушай, а ты не шпион? – На незамутненном лице Гилли появилась тень. – Все советские в КГБ служат.

Этот вопрос меня уже порядком достал. Кому ни скажешь, что из Союза, все сразу пугаются Комитета. Спасибо «Из России с любовью» с Джеймсом Бондом и тому подобным фильмам, которые пачками выходят на Западе. А ведь впереди третий «Рэмбо», «Красный рассвет», четвертый «Рокки» с советским Драго…

– А я и служу.

Вот тут каратист окончательно выпал в осадок. Я тем временем вырулил на хайвэй, спросил:

– Куда ехать-то? Да не трясись ты! Я правда в КГБ служу, а еще на Совбез ООН в Нью-Йорке работаю. Про отряд спецназа «Земля» слышал?

– Не-а… И я не трясусь! Я корейскую войну захватил последний год! Такого повидал, что тебе и не снилось…

А мне снилось! До сих пор в кошмарах обгорелые трупы вижу. Да и Ваня иногда является.

– Вон, туда рули, потом направо, – прервал мои мысли Гилли, потирая ключицу.

Больницу мы нашли быстро, а вот ждать приема пришлось долго – большая толпа народа, в основном цветное население, многие с орущими детьми. То еще развлечение сидеть рядом с этой публикой. Гилли попытался меня отправить обратно, но я сказал, что дождусь результатов обследования.

– Да не подам я на тебя в суд, – ухмыльнулся каратист. – Ты же честно со мной поступил. Штука баксов – это реально много за один спарринг.

– У меня судебный иммунитет от ООН, – приврал я. – Да и все видели, как ты сам предложил бой без правил. Свидетелей куча.

Врачи выдернули из толпы пару пациентов, очередь немного сдвинулась вперед. Я сходил на пост к санитаркам, выпросил пачку сухого льда. Ее приложили к ноге Гилли. Каратисту слегка полегчало, он принялся расспрашивать меня о жизни в Нью-Йорке, потом переключились на восточные единоборства. Тут-то я и выдал ему про наш бойцовский клуб.

– Ну, теперь ясно, откуда у тебя все эти грязные приемчики, – тяжело вздохнул Гилли. – По правилам ни один из твоих клубных бойцов даже с коричневым поясом не выстоит.

– Проверим? – хмыкнул я. – По правилам спарринговать еще проще. Две коронки тренируешь до упора и чередуешь их в бою. Для девяносто девяти процентов ваших каратистов хватит за глаза!

Гилли не согласился, заспорил. Да так горячо, что даже забыл про собственные травмы. Напомнили ему врачи, которые утащили сэнсэя на рентген. Вернулся он оттуда уже со снимками:

– В ключице трещина. На стопе две косточки сломаны. Сейчас гипс класть будут. Вот такая ерунда.

– Не грусти! – Я хлопнул каратиста по здоровому плечу. – За мной матч-реванш. Держи номер телефона в Нью-Йорке. – Гилли получил от меня бумажку с цифрами. Черт, пора уже визитки свои заводить. – Позвони, как оклемаешься.

* * *

В коридоре возле номера меня ждала Синтия. Латиночка переоделась в джинсы и рубашку, сидела по-турецки на ковровой дорожке, читала книжку. Я пригляделся – «Путеводитель по СССР». На обложке Кремль, автор – какой-то Дешнер. Рядом лежали пакеты с купленными вещами.

– Ну ты и гад, Орлов! – Агент увидела меня, встала с пола. Глаза у нее сузились – в меня нацелился наманикюренный пальчик. – Бросил меня одну в этой школе. А все эти ученики-каратисты? Да они же больные на голову! Пришлось им значок показывать.

– А ты – ревнивая стерва, – пожал я плечами, доставая ключи из кармана. – У нас с тобой было-то всего пару раз, а ведешь себя как жена. Вот зачем ты меня цепляла?

– Ты понимаешь, что меня могут наказать за твои побеги от опеки? – Синтия проигнорировала мои упреки, продолжила выдавать свои.

– Говори проще – слежки. – Я понизил голос, открыл дверь и предложил кивком Родригес зайти внутрь.

Мы прошли в комнату, свалили пакеты на кровать. Я достал из мини-бара бутылки с пивом, вздохнул. Надо как-то разрядить ситуацию.

– Интеллигентная семья в шоке – их шестнадцатилетняя дочь беременна. Мама пьет успокаивающее и вытирает слезу кружевным платочком, папа угрюмо пьет виски – ждут приезда виновника. У подъезда останавливается красный «Мустанг», из него выходит степенный мужчина в костюме от Кардена и туфлях из красного бегемота. Заходит в дом, останавливая все охи и ахи маман, говорит: «Значит, так, я очень известный человек, у меня семья, я не могу их бросить. Однако и вашу дочь я не оставлю. Я решил так: если ваша дочь родит мальчика, то он унаследует два моих завода, два миллиона долларов, получит образование в Гарварде, а ваша дочь будет иметь пожизненное содержание в один миллион в год. Если она родит девочку, то она унаследует мою фабрику, десять миллионов долларов, получит образование в Оксфорде, а ваша дочь – пожизненное содержание в два миллиона долларов. Ну а если у нее случится выкидыш…» Тут встает отец, ставит стакан на стол, подходит к мужику, кладет ему руку на плечо и проникновенно говорит: «Тогда ты попробуешь еще раз!»

Синтия засмеялась, села на кровать. Я открыл пиво друг об друга, подал одну бутылку Родригес.

– Давай попробуем еще раз, но без этой ерунды, когда ты мне говоришь, что делать, а что не делать… Договорились?

Покивала.

* * *

Обратно летели утром, уставшие, не выспавшиеся. А тут еще и рейс задержали. Пока околачивали груши в зале ожидания, наливались кофе, я обратил внимание на телевизор в углу зала. Там в беззвучном режиме шли новости CBC. И по ним показывали… Мэлоди!

Частично заретушированные в районе груди фотки на фоне букв «Голливуд». «Святая травка» таки выстрелила! Да так быстро… Я подошел ближе, дотянулся и включил звук на телевизоре. Двое ведущих – мужчина и женщина – изливали на зрителей праведный гнев.

– В то время, когда вся нация сплотилась и ведет изнурительную войну с вьетнамскими коммунистами…

– …какой огромной общественной проблемой является наркомания…

Ведущие, перебивая друг друга, обсуждали выходку модели «Плейбоя», они уже успели получить комментарий мэра LA и губера Калифорнии. Оба политика – причем из разных станов демократов и республиканцев – костерили девушку почем зря, грозя ей различными карами. Полиция уже проводит расследование по факту вандализма, проникновения на частную собственность – буквы, как оказалось, принадлежат Торговой палате города – и по факту пропаганды наркотиков. Правда, насчет последнего – увы, никакой уголовной статьи на этот счет в штате нет. Короче, общенациональный скандал. Все, как я и рассчитывал.

– Ты чего улыбаешься? – Ко мне подошла Синтия, начала читать бегущую строку. – Ого! Вот это пиар! Показала сиськи на всю страну…

– И что теперь будет? – поинтересовался я, заметив, что громовцы толпятся возле ларька с прессой и… ха-ха… разглядывают тот самый номер с Мэлоди на обложке. Ну, сейчас его раскупят так, что Хью Хефнер просто озолотится на допечатках.

– Да ничего не будет, – отмахнулась Синтия. – Оштрафуют, а если хороший адвокат, то вообще оправдают. Да и не будет город с ней судиться – такую рекламу сделали.

Тем временем ведущие продолжали нагнетать. Оказывается, буквы «Голливуд» чуть ли не сакральное место. Сколько там народу поубивалось. Даже известного. Например, актриса Пег Энтуисл совершила самоубийство, спрыгнув с буквы «H», выразив протест мировой кинофабрике, которая ее отвергла. Даже временный хранитель знака Альберт Коте пьяным попал в аварию, которая привела к разрушению буквы «H». Правда, Коте удалось выжить.

Я пощелкал переключателем. Практически по всем каналам солировала Мэлоди. ABC даже удалось взять у нее комментарий – съемочная бригада поймала Принтисс где-то в центре города. Девушка, дерзко глядя в камеру, заявила, что эта фотосессия – попытка привлечь общественное внимание к проблеме наркозависимых.

– Она без бюстгальтера! – Синтия распахнула глаза, заметив торчащие соски под блузкой Мэлоди. – Что происходит с этой страной?

– С ней явно что-то не то происходит, – согласился я, прислушиваясь к объявлению по аэропорту. Объявили посадку на наш рейс.

* * *

Нью-Йорк встречал нас шквалистым ветром и дождем. Глядя в иллюминатор, я прямо взгрустнул о солнечной Калифорнии, о серфинге, до которого так и не удалось добраться. В принципе, можно освоить и у нас на базе, но тут бы с виндсерфингом закончить перед сезоном штормов.

Самолет заходил на посадку дважды, и народ вокруг слегка сбледнул. Синтия схватила меня за руку и не отпускала даже на рулежке.

– Очень боюсь летать! – призналась мне Родригес.

– Пауки, змеи? – уточнил я.

– Крысы, – вздохнула агент. – Прямо до дрожи. А ты чего боишься?

– Облажаться и не исполнить свой долг перед страной. – Я отстегнул ремень, мягко убрал руку Синтии. На нас и так уже кое-кто поглядывал с удивлением.

– Вы в Союзе все фанатики! Этот ваш коммунизм…

– Социализм! – поправил я Синтию. – У вас тоже есть американская мечта. Дай бедному не рыбу, а удочку, и он через упорный труд станет богатым. Только вот удочка дается в кредит, все пруды – в частной собственности. Да еще и принадлежат тому, кто выдал ему удочку…

– Ты все извратил! Американская мечта звучит не так!

– Не важно, – отмахнулся я. – Я о другом. У страны должна быть своя идеология, собственная религия, если хочешь. Иначе завезут чужую, и не факт, что она не отравит умы граждан. Особенно молодежи. И поверь, идея социальной справедливости и равенства не так уж плоха.

– Ваши начальники живут в роскоши, а народ бедно, – усмехнулась Родригес. – Нам рассказывали на курсах.

– Каких курсах?

– Языковых, – смутилась агент. – Там вела такая дама, эмигрантка. Очень не любит Союз.

– Плевать, – отмахнулся я. – Пусть не любят. Лишь бы боялись.

На выходе из аэропорта я остановился возле телефонных аппаратов. Набрал базу. Трубку подняла Синтия № 2.

– Мы прилетели. Как у вас там дела?

– Ник, Джимми сбежал! – О′Тул почти закричала в трубку. – Ушел в самоволку и не вернулся!