Войдя в купе, батюшка дождался, когда проводник уйдет, и запер за ним дверь.

Оставшись один, он снял и аккуратно сложил рясу, затем достал из саквояжа щетку и несколько раз провел ею по светлому дорожному сюртуку, оказавшемуся под облачением. Следом отец Антоний отлепил от подбородка осточертевшие усы и бородку, тоже неторопливо убрал в саквояж.

Выглядел он теперь совершенно иначе и был похож на типичного банковского служащего или адвоката. Оглядев себя в маленькое зеркальце, Захар Ильич довольно улыбнулся. Таким он себе нравился больше.

Защелкнув саквояж, Троицкий поднял сиденье, чтобы убрать багаж, и замер, держа его на весу.

– Ну, и как ты сюда попала? – спросил он, придя в себя и дождавшись, когда Грушка откроет глаза.

– Подумаешь! – фыркнула она, вылезая из багажного отделения. – Отвлекла проводника, он зазевался, я и прошмыгнула.

Девчонка уселась напротив и уставилась ему в лицо круглыми и невозможно честными глазами.

– А как… как ты вообще узнала, что я поеду в этом вагоне?

– Я за колонной стояла, когда вы билет покупали. Слышала, как кассирша назвала вагон и место, – сообщила Грушка и перекинула на грудь тугую косу.

Вне себя от изумления, Захар покрутил головой и тут заметил, что никакого подрясника, а тем паче платка на ней нет, а коса лежит на невесть откуда взявшейся высокой груди. Платье с круглым вырезом было маловато, под мышками жало и грудь обтянуло так, что та предстала перед ним во всей красе.

– Тебе лет-то сколько? – потрясенно выдавил Захар, не в силах отвести взгляда от сего «предмета».

– Восемнадцать в декабре стукнуло, – ответила Грушка, так поведя татарскими глазами, что у Захара замерло сердце, и некая непонятность случилась с голосом: он разом охрип и осип.

– Ерунда какая-то, – прошептал он и закашлялся.

– Не заболели, батюшка? – притворно заботливым голосом поинтересовалась Груша и вдруг весело сообщила:

– Я давно поняла, что вы никакой не священник!

– В псалмах путался? – задетый за живое вскинулся Захар.

– Нет, тут вы на высоте были. Я все гадала, откуда такие познания.

– Моя биография полна неожиданных зигзагов, – туманно ответил Троицкий.

– Да как же вы не убоялись такой грех на душу взять – отпевать покойника, не будучи рукоположенным! – совсем, как Осип, всплеснула руками Грушка.

– Пришлось взять, иначе раскрыли бы меня. И потом, молитва к Богу обращена и всегда доходит, если искренняя. Священник – лишь посредник, и если уж на то пошло, из меня не самый плохой. Не пойму только, где же я ошибся, что ты меня раскусила?

– А я видела, как вы тем бандитам врезали. За деревом пряталась.

– Кто бы сомневался, – буркнул Захар.

– Священник драться не может. Так только полицейские дерутся или шпионы. Вы кто из них?

– Ни тот ни другой.

– А кто же тогда? – не отставала Груша и придвинулась ближе, надеясь узнать нечто невероятное, но услышала другое:

– А полное твое имя какое? Агриппина что ли?

– Аграфена. А что?

– А то, что больше Грушкой-лихоманкой я тебя звать не буду.

– И другим не дадите? – неожиданно став серьезной, спросила Груша.

– И другим не дам, – так же серьезно ответил Захар.

Император Николай Второй с семейством прибыли в Кострому по Волге и жили на царской яхте «Межень», одной из целой флотилии судов. Во время выхода в город Романовых встречали представители власти и тысячи горожан всех сословий. Весь берег Волги до улицы Муравьевка, где находился губернаторский дом, был усыпан толпами народа, повсеместно раздавались крики «ура!». Одновременно с салютами из Успенского кафедрального собора вышел крестный ход, направившийся в сторону Ипатьевского монастыря.

Премьер-министр Коковцов, не покидавший императора ни на минуту, позже напишет, что при проведении торжеств государь и его семья были окружены сплошной толпой народа, слышались неподдельные выражения радости.

Император улыбался и выглядел растроганным.

Разместившись в специально оборудованной «Царской ставке», Николай Второй принял депутацию костромичей во главе с губернатором Стремоуховым, представившим ему доклад о состоянии губернии. В ответном слове император заявил, что ему «приятно прибыть к себе на родину».

Императорская семья посетила Палаты бояр Романовых, в которых в Смутное время жили Марфа Ивановна Романова с юным Михаилом Федоровичем, осмотрела экспозиции Романовского музея. После посещения соседствующего здания Дворянского собрания августейшее семейство, сопровождаемое приветствиями народа, возвратилось на пристань.

В меню обеда, который давали вечером девятнадцатого мая на пароходе «Михаил Федорович», фигурировали суп «Петр Великий», «Ланж телячий по-московски» и «Абрикосы по-императорски». Слух гостей услаждали попурри из «Лебединого озера» и «Руслана и Людмилы», а также «Гром победы раздавайся».

Всего вместе с государем откушали около ста человек именитых гостей. Был среди них и Николай Алексеевич Маклаков. Многие отметили, что министр внутренних дел непривычно тих и бледен.

На следующий день состоялся ряд торжеств: закладка монумента в честь трехсотлетия дома Романовых, в основание которого, кроме именного кирпича, император положил два серебряных рубля на счастье, парад местных войск и прием депутаций в губернаторском доме. После император отправился осматривать город, дивясь его спокойствию и благообразию, о чем не преминул сказать градоначальнику Шевалдышеву. А вечером дал в городском саду обед для волостных старшин, где упомянул, что никогда не чувствовал себя так умиротворенно, как в богохранимой Костроме.

Императрица Александра Федоровна с сестрой напоследок отстояли молебен в монастыре и сердечно благодарили игуменью Сусанну за прием. В глазах всех троих стояли слезы.

Прощаясь с Костромой и костромичами, царская чета милостиво помахала им рукой с борта яхты.

Все с облегчением вздохнули и решили, что праздник удался на славу.

В это самое время, когда довольные костромичи расходились от пристани, Захар Ильич Троицкий стоял навытяжку перед министром путей сообщения, оправдываясь за долгую отлучку.

– Не умеешь пить – не берись! – отчитывал его Рухлов. – Тут прям завал из дел образовался, пока ты по своей глупости на боку отлеживался.

– Виноват, Сергей Васильевич, – мямлил Троицкий, виновато потупясь. – Бес попутал. Исправлюсь.

– Ладно, иди, – смилостивился наконец министр. – Да смотри, вновь не оплошай. Через три дня совещание у Коковцова. Статс-секретаря ты знаешь. Ежели доклад плохо составлен, даже слушать не станет. Так что иди работай.

Понурившись, Захар Ильич вышел, тихонько притворил за собой дверь и уж тогда, выпрямившись, обычным быстрым шагом пошел вниз.

В Летнем саду на скамейке давно ждала его Аграфена.