Итак, Лошадник и его влиятельный дядя.

К Лошаднику с ходу не сунешься. Быть растоптанным лошадьми желания особого нет. Значит, зайдем со стороны дядюшки.

Свистнув, Троицкий махнул рукой проезжающему мимо извозчику на щегольской пролетке. Подъехав, тот скривился. Какой-то пролетарий собирается прокатиться на элитном экипаже. Вот болван!

– Четвертак до фабрики Третьяковых! – крикнул он, уверенный, что конская цена заставит рабочего передумать.

– Полтинник, если довезешь до дома Шипова вдвое быстрее.

– Залезай, богатей! Да не обмани, смотри!

Костромской механический завод Шипова производил, кроме прочего, двигатели паровых машин отменных скоростных характеристик. Машины те использовались на речных судах и считались наилучшими. Поскольку Шиповы вкладывали капиталы в разные отрасли и проекты, строили кроме фабрик казенные дома и целые улицы, то имели в губернии высокий авторитет и обладали обширными связями. К пароходству они имели непосредственное отношение. Суда «Кострома» и «Иван Сусанин» долго бороздили речные просторы, а всего было построено более пятидесяти пароходов.

Собственно, этими связями Троицкий и собирался воспользоваться.

Наверняка Шиповым известен Бакшеев.

Дома оказался лишь Дмитрий, со вчерашнего дня не имевший от Троицкого вестей и уже предполагавший худшее.

– И что у нас считается худшим? – с любопытством спросил Захар. – Я пал жертвой бандитов и лежу в канаве с перерезанным горлом?

Дмитрий побледнел, и Троицкий понял: именно это тот и предполагал.

– Не волнуйтесь, дорогой, – успокоил он впечатлительного юношу. – Меня не так просто убить. Лучше вот что: поведайте все, что вам известно о начальнике таможенной заставы.

– Бакшееве? Это лучше к батюшке. Они с матушкой и сестрами скоро вернутся из церкви. Самому мне известно только, что это плут, каких мало.

– Про плутовство и так понятно: кому еще служить на таможне? Меня интересуют его более серьезные дела, в том числе связанные с племянником.

– Костей Сажиным?

– Вы знакомы? – обрадовался Троицкий.

– В одну гимназию ходили. Я помню Константина застенчивым мальчиком, вечно грызущим ногти.

– Ногти – это замечательно. А давно ли вы виделись?

– Года два назад. Случайно.

– Где же? В Дворянском собрании, надеюсь?

– Увы, нет. В ресторации. Меня пригласили на именины… одной особы. Там же был Сажин. Вернее, он пришел позднее с несколькими приятелями.

– Тоже на именины той самой особы?

– Нет, что вы! – оскорбился за особу Дмитрий. – Просто зашел в ресторацию.

– Он все такой же застенчивый?

– Отнюдь. Константин переменился. Стал смелым, даже дерзким! Много пил, можно сказать, кутил. Деньгами швырялся, и все такое.

– И много у него денег?

– Не считал, но показалось, что много.

– Его семья богата?

– Не то чтобы очень.

– А с дядюшкой у него какие отношения?

– В детстве он дядю ненавидел, помню точно. А что сейчас, не знаю. Так я посмотрю, не вернулся ли батюшка? Он о Бакшееве более моего знает.

– Специально не надо. Знаю я вас, Шиповых. Ни о ком дурно говорить не любите. С вашего позволения я останусь на чай, а вы, словно невзначай, заведете разговор. Я поддержу и поверну в нужную сторону.

Разговор за чаем, однако, повернул совсем в другую сторону. Воспользовавшись тем, что столичный гость «достался» им так удачно, женская половина Шиповых наперебой принялась расспрашивать о предстоящем приезде в Кострому императорской фамилии. Как будто близость к местонахождению Зимнего дворца автоматически означала исключительную осведомленность.

– Скажите, Захар Ильич, а великие княжны в одинаковых платьях будут? – возбужденно блестя глазами, спросила самая маленькая, тринадцатилетняя Лиза.

Троицкий, едва не поперхнувшись, беспомощно взглянул на Дмитрия. Тот закатил глаза, но выручать не кинулся, видимо, готовился вставить в разговор вопрос о Бакшееве. Наконец ему это удалось, но женщины замахали на него руками и наперебой продолжали расспрашивать, привезет ли император карету с гербами, где будет ночевать, сколько фрейлин возьмет в путешествие императрица, будет ли позволено взойти на «Межень», чтобы взглянуть на царские каюты, собирается ли цесаревич Алексей посетить детский праздник в Мариинском приюте, будут ли на бал в Дворянском собрании пускать в открытых платьях.

– Александра Федоровна их не любит, мы знаем, – и позволят ли представительницам губернского женского комитета преподнести ей букет.

Когда Троицкому удалось выбраться из-за стола и выпутаться из паутины бесконечных вопросов, из головы, забитой мусорными сведениями, приготовленные для разговора с Владимиром Дмитриевичем слова и резоны испарились напрочь.

Умывшись в ванной комнате, он едва заставил себя собраться и прошел в кабинет главы семейства, удалившегося туда, как только раздалось первое «умоляю, скажите».

– Жив? – поинтересовался старший Шипов с усмешкой.

– Всегда рад содействовать тяге к знаниям, – с улыбкой ответил Захар Ильич и на этот раз без обиняков спросил о Бакшееве.

То, что он услышал в приватной беседе, теоретически подтверждало версию: новыми хозяевами саквояжа с золотом могли стать Бакшеев и Сажин, порознь или оба разом. О Сажине ходили слухи, что он содержит банду головорезов, орудовавших на пристанях и грабивших путешествующих, а Бакшеев был известен крайним стяжательством и тягой к непозволительной роскоши.

– Все это может оказаться домыслами, разумеется, – морщась, предупредил Владимир Дмитриевич, – но дыма без огня, сами знаете…

– Бакшеев, очевидно, прикрывает племянника.

– Я бы не стал утверждать того, чего не видел собственными глазами.

«Увидеть собственными глазами можно, только оказавшись в роли жертвы этих людей», – подумал Троицкий и, поблагодарив, откланялся.

Перед уходом он проверил, крепко ли держатся усы и борода. Клей был специальный, немецкий. С ним можно не бояться, что накладка отклеится в самый неподходящий момент, но Троицкий все равно осторожничал. Деликатные Шиповы не спрашивали о переменах в его облике, но было бы смешно, если бы ус вдруг упал в тарелку.

Забыли бы даже о нарядах княжон Романовых!

От Шиповых до дома Михина было всего ничего – два квартала, и Троицкий отправился пешком, надеясь, что по пути липучее женское щебетание выветрится из головы.

Опасность он почувствовал задолго до того, как услышал шаги, и успел приготовиться. Когда преследователи стали обходить с разных сторон, Захар сорвался с места. Те кинулись за ним, снова сгрудившись. Он подпустил их на расстояние удара и, резко обернувшись, выбросил сначала руку, ударив первого в переносицу и смяв в лепешку нос, а затем – ногу, свалив второго ударом в грудь.

Тут же спереди стали приближаться еще двое. Нечто подобное Захар предвидел, поэтому ждать не стал, а рванул им навстречу. На мгновение те растерялись – не каждый день жертва так стремится к своей погибели, – но потом собрались и встретили его двойным ударом. Если бы попали, убили бы на месте. Бугаи попались здоровые и, сразу видно, к драке привычные.

Но попасть, куда метили, Троицкий им не дал: уклонился так стремительно, что пудовые кулаки пролетели мимо, а потом оказался у них за спиной, схватил обоих за шиворот и столкнул лбами.

Не ожидавшие подобной оказии мужики рухнули наземь и замерли.

Захар посмотрел по сторонам. Как назло, ни одного блюстителя закона. Вот ведь чудеса!

Взглянув на тех, что напали первыми, и видя, что они поднимаются, он подбежал и сунул каждому: первому – правой ногой под дых, а второму – промеж ног другой, левой.

Оба, согнувшись буквой «зю», повалились на землю и принялись стонать.

Желания подняться и продолжить драку не изъявляли. Как и их подельники в пяти метрах.

Захар уже решил, что опасность миновала. Отряхнулся и двинулся дальше, туда, где уже виднелась ограда дома Михиных.

Он почти дошел. Почти.

Напали не сзади. Напрыгнули сбоку. Невесть откуда. Молча и слаженно. Ударили кастетом по затылку – он еще успел подумать: хорошо, что не в висок, – повалили и вчетвером стали избивать ногами. Впрочем, этого Троицкий уже не чувствовал: потерял сознание после удара по темени.

Очнулся он от писка мыши над ухом. С трудом открыл глаза, покосился. Грызунья сидела на воротнике, сновала носом по шее и пищала. Наверное, от разочарования, что ничего съестного не обнаружила. Троицкий шикнул на нее и снова закрыл глаза, пытаясь понять, что с ним.

Ощущения были не из приятных. Он связан и лежит в луже. То ли собственной крови, то ли нечистот. Нет, не нечистот, понял он, принюхавшись. Кто-то квас разлил, липкий, как кровь. А кровь-то есть или нет?

Поведя шеей и пошевелившись, а затем попытавшись приподняться, он определил, что кровь есть, но немного. Только на затылке. От кастета, должно быть. Основная боль от ударов, хотя переломов, кажется, нет. Даже ребра как будто целы.

По звукам он сообразил, что находится в подвале или складском помещении какого-то трактира. Уж больно типичный шум слышался над головой.

Итак, он у людей Сажина. Других вариантов нет. Но как они его вычислили? Решил, что следят за ним только политические. Возможно, поэтому бандитов не заметил. Они хитрее оказались.

Политические сразу за ним ходить стали, вот бандиты и не вмешивались. А теперь что изменилось?

Впрочем, чего гадать? Скоро все выяснится само.

Так и вышло. Через некоторое время за дверью раздался топот ног, скрипнула дверь, и в каморку – то ли склад, то ли подсобку – вошли четыре человека.

Троицкий лежал, не шевелясь и почти не дыша.

– Вы его не слишком помяли?

Голос звучал властно, и Троицкий осторожно разлепил один глаз.

Неужели сам Лошадник? Интересно взглянуть.

Низенький и словно корявый. То ли одно плечо ниже другого, то ли ноги разной длины, не поймешь. Однако гонору в нем на дюжину хватит. Ишь как пыжится! Разодет, как павлин. Даже перчатки лайковые нацепил. На голове котелок, из-под него – кучеряшки. Небось красавцем себя считает.

– К утру очухается, – пробасил один из приспешников.

Захар узнал голос. Из тех бугаев, кто подкараулил его уже после драки с теми четверыми. Кажется, это он призывал дружков сунуть жертве в печенку.

– Он Варьку обхаживал?

– Он, сволочь.

– Много наговорила?

– Да хрен ее поймет! Пела, что ничего.

– Ага! Стал бы он ее даром поить. Наболтала, поди, сучка!

– Больше болтать не станет, – хмыкнул бугай.

Троицкий едва не дернулся.

Варвару убили? Мерзавцы! Ну, теперь понятно, как они на него вышли. Кто-то донес, что видели проститутку с чужаком, который ее поил-кормил и о чем-то разговоры вел. Варьку взяли в оборот, а потом бедняжку прирезали, да сбросили в реку. Долго ли умеючи.

– А тот придурок? С ним что?

– Так поп какой-то его в больничку отвез! Там валяется! Наши узнавали: не в своем уме! То бредит, то в забытье впадает! Забрать его оттудова, да рыбам на корм пустить?

– А сами не скумекали? Спрашивать надо?

– Понял. А с этим что?

Гнусавый голос спросившего тоже показался Захару знакомым. Не этот ли ему кастетом в темя засадил, от чего голова гудит, как надтреснутый колокол? Ну, погоди, сочтемся ужо.

– Как очнется, поспрашиваем с пристрастием, а потом известно, что.

– А ну как искать его будут?

– Да пусть ищут! Делов не знаем, и все тут! Впервой, что ли!

– Я к чему: надо бы золотишко вывезти по тихой, пока шум не поднялся. Пуд, чай, не пушинка. Раньше мы с таким кушем дела не имели.

– Тянуть не будем, но и торопиться ни к чему. Я вот что решил. Вывозить будем частями…

Захар слушал, как Лошадник с подельниками планируют вывозить украденное, и дивился их беспечности. Сразу видно, что не профессионалы. Хоть бы проверили, в самом ли деле пленник в забытьи. Неужели так уверены, что он для них не опасен?

Вот что с людьми безнаказанность делает. Лишает всяческой осторожности.

Ладно, ребята, чешите языками дальше, а я послушаю.

Долго, впрочем, притворяться дохлым котом не пришлось. План, придуманный Лошадником, был прост, хотя и довольно затейлив. Вполне в духе уездных разбойников.

Поговорив и потоптавшись над ним еще немного, бандиты повалили к выходу. Гнусавый, проходя мимо, весьма чувствительно – мерзавец этакий! – пнул.

Который теперь час? Судя по тому, что гостей в кабаке «полна коробочка», гулянка в разгаре. Долго же он провалялся.

Как во всех кабаках, шум наверху стоял неимоверный. Грохот кастрюль и звон посуды в кухне, топот ног, пьяная ругань, хохот проституток, фальшивый визг скрипки, насилуемой бездарным музыкантом, и сменявшие его больные вздохи разбитой гармошки.

Но Захар Ильич обладал редким умением: создавать тишину вокруг себя. Он выключал внешние звуки, будто патефон, и слушал только свое тихое дыхание и ровное биение сердца.

Надо было все хорошенько обдумать, а для этого нужны тишина, определенная степень расслабленности и философский настрой.

А настрой у Захара Ильича как раз был самый подходящий.

Лежа во тьме в луже кваса, он думал не о себе и своем спасении.

Троицкий размышлял о Киселеве и о том, кто придумал всю эту комбинацию.

Память к агенту не вернулась, да и бог с ним. Все выяснилось и без участия бедолаги. Интересно, почему в «Волге» доверили везти груз именно ему? Парнем Киселев оказался честным и упорным. За саквояж сражался, как лев, и после порученного дела не бросил, остался в Костроме со слабой надеждой отыскать груз, чуть не погиб, а в бреду только о том и думал, как бы вернуть пропажу.

Казалось, все правильно. Кому и доверять, как не ему? И все же что-то тут не так. Такое впечатление, что беднягу послали специально, чтобы саквояж был украден. Киселев вовсе не атлет, силой похвастаться не может. Непонятно, как вообще жив остался после лобового, надо полагать, столкновения с Амалией. На то и расчет был? К тому же в страховой компании он всего четвертый год. Всегда можно списать неудачу на то, что плохо его знали, вовремя не раскусили и тому подобное.

И какой вывод из этого следует?

А вывод очевиден. Корни случившегося следует искать на самом верху, среди руководства страхового общества. Именно там сидит главный злодей в этой пьесе.

Какие доказательства в пользу подобного предположения? Да никаких! Но все так и есть.

Как только разберется с Лошадником, займется самым главным мерзавцем и обязательно его покарает.

От этой мысли вдруг сделалось хорошо, и недовольство собой несколько утихло. Теперь полчаса на сон, чтобы унять головную боль, иначе она усилится так, что думать будет совсем невозможно.

Через несколько минут в конуру заглянул один из мордоворотов и разинул в изумлении щербатый рот. Пленник, примостив голову на мешок с картохой, сладко спал и улыбался во сне.

«Вот тупой, – подумал детина, закрывая снаружи дверь на щеколду. – Знал бы, что его ждет, молился бы о спасении души».

Спал Троицкий меньше, чем планировал. Неожиданно в нос ударил запах нашатыря. Захар Ильич дернулся и сел, пытаясь со сна понять, кто тычет в него этой гадостью.

Это была девчонка из монастыря. Грушка собственной персоной.

– Какого черта?! – отмахнулся от нее Троицкий.

Грушка прижала к груди руку с пузырьком.

– Я думала: вы без сознания.

– Не дала сон досмотреть, – буркнул Захар.

И тут до него дошло:

– Господи! Ты-то как тут очутилась?

– Видела, как вас сюда приволокли.

– Следила за мной, что ли?

Грушка вытаращила на него невозможно честные глаза. Даже в темноте было видно, какие честные.

– Нет! Что вы! Просто мимо шла!

– Понятно. А шла куда? В монастырь?

– А то куда же?

– Так он в другой стороне.

– А я пройтись решила. Свежим воздухом подышать.

– Ну и вруха ты, – распутывая с ее помощью веревки, покрутил головой Троицкий. – А еще в монахини метишь.

– Не собираюсь я ни в какие монахини! – шепотом вскричала Грушка. – Я доктором хочу стать или пианисткой!

– Родственные профессии, ничего не скажешь, – растирая запястья и глядя на дверь, произнес Захар.

Грушка промолчала, и ему вдруг стало стыдно. Девчонка пробралась к нему, рискуя жизнью, а он насмехается над бедным ребенком.

Каяться, впрочем, времени не было.

– А что же Киселев? Одного оставила?

– Выгнали меня. Почти сразу, как вы ушли. Сказали, что днем народу полно, и в моем торчании смысла нет. Я упиралась, честно, а потом Ольгу Петровну попросила присмотреть. Она обещала.

Больше ничего не сказала, но Троицкий и без слов понял, почему она так и не вернулась в больницу. Его кинулась спасать.

– Ладно, не переживай, разберемся, – бодрым тоном заявил он, поднимаясь. – А пока давай-ка выбираться отсюда. Иди за мной.

– Лучше вы за мной.

Не успел он моргнуть, как Грушка оттерла его от двери и потянула за руку.

– Выйдем тем же путем. Там никого. Все внутри. Пьяные. На ногах не стоят.

Однако один на ногах еще держался. Они наткнулись на него у черного входа, когда до спасительной двери оставался шаг.

– Куда? – зарычал бугай, застегивая штаны.

Захар дернул Грушку за руку, намереваясь запихнуть себе за спину, но она его опередила. Шагнула и плеснула в пьяную рожу из того самого пузырька.

Вскрикнув и закрыв лицо, бугай отшатнулся, они в две руки рванули дверь, вывалились наружу и побежали прочь. Удивительно, что маленькая Грушка от него, длинноногого, не отставала, еще и командовала, куда сворачивать.

Они неслись по каким-то переулкам, ныряли в заросли, как называла их Грушка – чапыжи, перескакивали через заборчики, юркали в щели и наконец выскочили на берег реки Костромы в совершенно незнакомом Троицкому месте.

– Все, теперь не догонят, – валясь на траву за штабелями бревен, прохрипела Грушка.

Он и сам дышал, как загнанная лошадь, поэтому, не раздумывая, повалился рядом.

Отдышавшись, она повозилась и вдруг спросила:

– Как же вы так обмишурились, батюшка?

– Чего?

От неожиданности Троицкий сел и уставился на нее в крайнем возмущении.

– Что ты сказала? Я… что?

– Обмишурились, – не моргнув глазам, повторила девчонка. – Попались в лапы бандитов, лежите себе и ничего не делаете. Даже выбраться не пытались.

– Так я тебя ждал.

– Врете!

– А что, только тебе врать можно? Ты лучше скажи…

Но говорить она не стала. Почуяв, что беседа сворачивает на зыбкую почву, вскочила и снова потянула его за собой.

– Батюшки святы! Да меня в обители убьют! Проводите, пожалуйста, батюшка, и скажите, что мы вместе в больничке задержались! Ну, будто бы там что-то такое случилось… страшное!

– А, кстати, наш синюшный болезный больше ничего не вспомнил?

– Нет, батюшка. Спал только. Каши, правда, поел, но горсточку. Слаб еще.

– Ну, хорошо. Пойдем спать. Так и быть. Замолвлю за тебя словечко в обители.

Находясь во власти благодарности и удивления перед смелой и такой милой девчонкой, Троицкий в порыве чувств взял ее за руку и повел.

Рука была теплая и чуточку дрожала в его ладони.

Однако Троицкий этого не замечал, думая о своем.