В гостиницу Стерхова приехала поздно. Ремень сумки врезался в плечо. Она сняла ее, вынула папку с делом Кеттуненов и положила на стол. Не открывая, сняла пиджак и прошла в ванную.

Вода была обжигающей. Мыло скользило между пальцами, смывая запах архивной пыли и горечи старой бумаги.

В соседнем номере хлопнула дверь. Из коридора послышались тяжелые мужские шаги. Они замедлились у ее двери, потом прозвучали снова, удаляясь.

Стерхова вытерла руки и вышла в прихожую. Приблизилась к двери, проверила замок. Дверь была заперта.

Вернувшись в комнату, включила настольную лампу. Мягкий свет упал на стол, выхватив его из полумрака. Анна села, придвинула к себе папку, развязала бечевки.

Лист с показаниями Козловой лежал сверху. Анна поднесла его ближе к свету, положила на стол и разгладила рукой. Прочитала текст объяснения. Затем – еще раз, внимательно, водя указательным пальцем по строкам. Палец остановился на фразе «…могла бы опознать».

Стерхова достала из сумки блокнот. Раскрыла на странице с сегодняшней датой и написала:

«Неизвестный в школьном дворе. Козлова могла его опознать.»

Дважды подчеркнула.

Достала фотографию Кеттуненов. Чёрно-белый выцветший снимок, на котором четыре человека сидели за праздничным столом и смотрели в объектив. Микко Кеттунен, рука на плече жены. Марья, с мягкой женственной улыбкой. Юхо в белой рубашке и пионерском галстуке. Маленькая Анни с целлулоидной куклой. Все вместе. Пропавшая семья.

Анна положила снимок рядом с блокнотом. Достала синий карандаш и ручку.

Сначала разложила на столе протоколы объяснений 1989 года. Сделала отметки синим карандашом. Ручкой переписала в блокнот фразу из показаний деревенского жителя Илмари Кетола.

Потом вынула из дела недавние протоколы. На полях показаний Переяйнена, в том месте, где он рассказал о встрече с Микко Кеттуненом, поставила вопросительный знак.

Стерхова перелистала дело и нашла служебную записку участкового Лайтинена. Его неразборчивый, прыгающий почерк описывал осмотр дома. Фраза «признаков уборки не обнаружено» была подчеркнута карандашом ещё в 1989-м. Анна поставила галочку, затем такую же в протоколе Дмитрия Рантонена у слов: «полы вымыты, запах хлорки».

Она работала долго. Каждую пометку сопровождала записью в блокноте. Стопка изученных документов росла, и Анна выравнивала их, постукивая торцами о стол.

Когда были исписаны несколько страниц блокнота, Стерхова откинулась на спинку стула. Позвоночник хрустнул глухим щелчком. Она потянулась и запрокинула голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи и плеч. Потом поднесла пальцы к лице, надавила на переносицу и провела к вискам.

Тряхнув головой, Анна встала и выключила лампу. В темноте подошла к кровати и легла поверх покрывала, не раздеваясь.

За окном давно стемнело. В здании стояла мертвая тишина, которую изредка нарушал щелчок автоматического выключателя света в коридоре.

Щелчок. Пауза. Снова щелчок.

Стерхова лежала на спине, глядя на отсвет уличного фонаря на потолке. Потом закрыла глаза и почти задремала, когда раздался звонок матери.

Она ответила:

– Да, мам.

– Ты где?

– В своем номере.

– Снова одна в своей конуре…

Анна обвела взглядом комнату.

– Номер хороший. Все необходимое есть.

– А что для тебя необходимо, Аня? Папки с чужими горем и кровью? Когда ты сама станешь необходимой для себя?

Стерхова сжала переносицу. Веки тяжело опустились.

– Мам, не сегодня.

– Тебе уже сорок. Жизнь проходит.

– Я знаю, сколько мне лет.

– Но ведешь себя так, как будто тебе двадцать пять.

– Мама…

За окном во дворе завелась машина. Свет фар проплыл по потолку и пропал. Звук мотора, удаляясь, растворился в ночи.

– Посмотри на свою квартиру, – продолжила мать. – Два года как переехала, а коробки до сих пор неразобраны.

– Ты же знаешь, у меня непростая работа. Она для меня важна.

– Для тебя? Или для начальства, которое посылает тебя в медвежьи углы? Иван был прав…

Дыхание Анны остановилось. Воздух застрял где-то в верхней части груди.

– Не начинай, – ее голос прозвучал тихо, но отчетливо.

– Иван правильно говорил. Ты закопала себя в работе. С тобой невозможно жить.

– Он был прав, изменяя мне с секретаршей? – с горечью выдохнула Стерхова.

– Ты сама ничего не сделала, чтобы он остался с тобой.

Это был старый, изъеденный болью спор. Мать, обиженная за нее и на нее – одновременно. Призрак человека, который когда-то спал на соседней подушке и чье предательство ранило больнее, чем повседневная грызня.

– Я не хочу говорить об этом. – Анна поднялась и села на край кровати, сбив покрывало.

На том конце провода наступила тишина. Потом в трубке послышался сдавленный, кроткий всхлип.

– Просто я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы у тебя кто-то был. Кто-то, кто встретит вечером дома. Хотя бы кошка…

– У меня аллергия на кошек. Я справлюсь, мама.

– Когда ты вернешься? Когда я увижу тебя не по видео, с темными кругами под глазами, а рядом с собой?

Экран телефона погас. Звонок оборвался из-за разрядившейся батареи. Наступившая тишина не дала покоя и не принесла облегчения. Анна сидела неподвижно, уставившись в темный прямоугольник окна, где отражалось ее лицо.

В дверь постучали. Три отрывистых удара костяшками.

– Кто?

Женский голос из-за двери произнес:

– Дежурный администратор.

Стерхова поднялась и открыла дверь.

В коридоре стояла женщина в форменном пиджаке. В ее руках был листок.

– Извините, что поздно. Вам звонили по работе. Не смогли дозвониться.

– Кто?

Администратор заглянула в листок.

– Матти Мелентьев передал, что не сможет заехать за вами утром.

Анна помолчала, потом спросила:

– Это все?

– Он пришлет за вами другую машину.

Четвертый день в Сортавале. Дежурная машина доставила Стерхову к зданию отдела с опозданием в полтора часа.

Она вошла в кабинет, села за стол и открыла блокнот на чистой странице. Сверху вписала дату. Под ней набросала план предстоящего дня.

Дверь открылась без стука. В кабинет вошел Мелентьев и остановился в двух шагах от нее.

– Материалы приказано передать в архив до особого распоряжения. Проверку по делу Кеттуненов прекратить.

Ручка в пальцах Стерховой даже не дрогнула. Она поставила точку в конце четвертого пункта, сдвинула блокнот и положила ручку параллельно краю стола.

Подняла взгляд и спокойно осведомилась:

– Входящий номер приказа?

Мелентьев смотрел куда-то в пространство над ее головой.

– Приказ поступил в устном виде из межрайонной прокуратуры. Ремшу сказала, что это не ее инициатива.

Стерхова придвинула блокнот. Записала:

«Решение не процессуальное. Управленческое. Приказа нет».

– Ясно, – проронила она.

Мелентьев развернулся и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Анна перевела дыхание. Воздух вошел глубоко, заполняя нижние отделы легких.

Она дописала на отдельной строке:

«Давление началось на четвертый день.»

После этого Стерхова включила компьютер, открыла браузер и нашла сайт с текстом УПК РФ. Поискала в статьях 144 и 145 основания для проверки и возбуждения дела.

Оснований для прекращения проверки в них не нашла.

Перешла к статье 208 – приостановление предварительного следствия. Статья начиналась со слов: «Предварительное следствие приостанавливается…». Исходя из текста статьи, предварительное следствие могло быть приостановлено только после возбуждения уголовного дела. А дело не возбуждалось.

В блокноте появилась запись: «Блокирование – устное. Процессуальных оснований нет. Перепроверить статус рапорта.»

Стерхова поднялась, вышла из кабинета и зашагала в приемную.

Секретарша, как всегда, работала за компьютером.

– Здравствуйте, Вилма. Вы зарегистрировали мой рапорт о возбуждении по делу Кеттуненов?

Та подняла глаза, ее пальцы застыли над клавиатурой.

– Входящий номер присвоен.

– Снимите, пожалуйста, копию.

Вилма кивнула, несколько секунд искала документ в системе. Принтер погудел и выплюнул лист. Секретарша протянула его Стерховой.

Анна вернулась в кабинет. Положила копию на стол, набрала на телефоне номер Мелентьева.

– Матти, зайдите ко мне, пожалуйста.

Она взяла дырокол, пробила в копии два отверстия и собралась подшить ее в дело. Но в этот момент в кабинет вошел Мелентьев.

– Найдите информацию по Козловой Марии Степановне тридцать второго года рождения. – Сказала Стерхова. – В восемьдесят девятом она работала уборщицей в двенадцатой школе.

Мелентьев не двинулся с места.

– Дело приостановлено. Мы не имеем права…

Стерхова показала копию рапорта, на которой стоял штамп «Входящий».

– Ожидаем решения. Приказа о запрете нет. Процессуального решения нет. Можем работать.

Она свернула копию рапорта и спрятала в сумку.

Матти покачал головой. Из его груди вырвался тяжелый выдох. Он достал из кармана блокнот, записал имя, переспросил:

– Тридцать второго года рождения? Наверняка умерла.

– И все же, проверьте, – сказала Стерхова, не глядя на него.

Прошло сорок минут.

За это время Стерхова сверила подписи на протоколах 1989 года. Сделала в блокноте пометку, что подпись участкового Лайтинена на служебной записке и в протоколе осмотра отличается не только нажимом, но и формой букв. Линии в буквах «Л» сильно рознились. Дата в служебной записке исправлена на более раннюю, соответствующую дате протокола. Это настораживало.

И тогда зазвонил телефон.

– Козлова умерла. – Сообщил Мелентьев.

– Когда? – Стерхова отложила ручку.

– Через две недели после исчезновения Кеттуненов.

Гул вентиляции усилился.

– Прошу вас выяснить причину смерти Козловой.

Она перевернула страницу блокнота, нашла вчерашнюю запись:

«Неизвестный в школьном дворе. Козлова могла его опознать.»

Рядом написала:

«Козлова умерла. 14 дней после исчезновения.»