Все зацвело в один момент, народ уже ходил без рукавов, кафешки выставили зонтики на улицу, и мы присели. Наш столик оказался четко напротив магазина с модным женским бельем, но мы не спешили туда заходить. Баннер огромный они там повесили, красотка в купальнике из новой весенней коллекции, и слоган, золотыми буквами – Люби себя!
– Колхоз Победа! Не могли придумать что-нибудь новенькое, – заржали девочки. Ну… то есть усмехнулись.
Это заезженное «люби себя» нисколько нас не возбуждало и даже отталкивало. Мы все серьезные люди, не первый год замужем, нам не нужны трусы со стразами, мы приехали за постельным бельем в текстильную лавочку к нашей подруге Ксюхе, мы у нее затарились семейными турецкими комплектами за сущие! – и это важно, нам, практичным женщинам – за сущие копейки, поэтому реклама всякой ерунды нас не интересует.
Зинка-массажистка купила у Ксюхи полотенца, ей нужны для работы приличные полотенца, у нее в этом же доме свой маленький салончик на третьем этаже. Ирка-психолог получила в кредит турецкий сатин, обещала отдать, как получится, у нее опять нет денег. Психологом она стала пару месяцев назад и сразу же открыла кабинет. Денег нет, аренда тикает, я ей про это думала сказать, но не хотелось портить человеку радость.
Пельменная, в которой мы сидели, принадлежала Верке. Текстиль она не покупала, у Верки сейчас тяжелые времена, она фактически обанкротилась, осталась без помощников, сама крутилась на кухне, сама обслуживала гостей. И вот как раз когда Верка принесла нам пельмени, на площадку подъезжает такси, и оттуда выходит Люба, наша старая знакомая.
Маленькая, крашеная хной толстушка – попа, начес, каблучок. С этой Любой все разругались, кроме меня, но даже со мной она не поздоровалась. Добрая Люба сделала вид, что нас не видит, и гордо протопала в тот самый магазин с модным женским бельем.
Нам сразу стало весело, ужасно захотелось выпить пива, и шуточки старинные посыпались:
– Наши люди на такси не ездят!
– А я уж прям соскучилась! – подмигнула Ксюха из своего окошка.
– Сто лет ее не видела и еще бы столько же на нее не смотрела! – насупилась Зинка. – После всех сплетен, которые она про меня распускала…
Верка-повариха, пожалуй, больше всех скучала по Любе.
– Ни хрена себе! Мы тут пашем, а эта корова за бельем на такси!..
– Может, мы к ней подойдем? – кивнула Ксюха на нехороший магазин. – Поздороваемся… Трусишки со стразами никому не нужны?
Зинка нервно рассмеялась, она весь год нервно смеется, если разговор касается Любы.
– Слава Богу, я успела затариться. Как сердцем чуяла – после Любы без трусов останешься!
Все захихикали. История про женский бизнес двух подружек еще не остыла. Зинка затеяла с Любой кондитерский цех, какие-то пирожные они вроде бы начали продавать, но, как часто бывает с подружками, на самом интересном месте разругались с треском.
С таким же треском Люба рассталась с Иркой-психологом. Когда Ирка была еще не психологом, а директором маленькой торговой фирмы, Любка и ее соблазнила продавать какие-то прибамбасы для кондитеров. Она у нас любила сладкое, торты пекла иногда на заказ, по великим праздникам, поэтому и тянула всех в свои кондитерские авантюры.
После сладкого бизнеса Ира некоторое время сидела на хлебе и воде, и не одна, а с сыном-подростком, но потом потихоньку нашла себе мужа, расслабилась, стала психологом… Ей как раз и нужно было новое белье, как молодухе, на витрину она поглядывала с любопытством, но как обычно мямлила:
– В принципе, неплохие купальники… Я бы купила себе что-нибудь… Мне нужно как-то себя простимулировать… Но у меня сейчас бюджет на грани… Приходится приоритеты расставлять…
– Мы знаем, дорогая, как ты приоритеты расставляешь, – улыбнулась Ксюха. – Расставила она приоритеты… Отвалила Любе последние деньги, а сама без трусов! Вот и ходи потом лечиться к вам, к психологам…
Ирка тут же зажглась, у нее лицо всегда преображается, когда дело касается споров и конфликтов.
– Нет! Я на Любу не обижаюсь, я давно все отпустила. Наша встреча была не случайной! Может быть, она выполняла свою кармическую миссию! Кто-то же должен был перевести меня на новый уровень! Кто-то должен был дать мне толчок, чтобы я научилась принимать себя…
Да, да, да… Я осторожно кивала, я всегда осторожно киваю, когда слушаю Иру. А Ксюха ржет, Ксюха заметила, что все женщины с улицы проходят мимо ее лавочки и пропадают в нехорошем магазине, с утра у Ксюхи пустая касса, поэтому она на нервной почве улыбается.
– Чего? – прибежала Верка и кинулась на Иру. – Чего ты сейчас сказала? У Любки миссия? Да ты сбесилась! Она воровка! Она обычная воровка! Пойду сейчас ей морду набью…
Верку-повариху трясло от Любы больше всех, поднос у нее в руках дрожал, мы помогли ей поскорее разгрузить тарелки. Зинка схватила ее за руку измерить пульс.
– Успокойся, – говорит, – Вера, успокойся. Видишь, какая я спокойная уже… – а у самой глаз дергается, как видит Любу, сразу похохатывает нервно. – Дыши поглубже, – говорит и дышит. – Вера, дыши поглубже…
Верка пыхтела как бегемот. Примерно полгода назад она, не подумавши, взяла нашу Любу к себе на работу. Верке нужно было срочно уехать на пару месяцев, она хотела до весны устроить свою личную жизнь, а на кого оставлять заведение? Вопрос непростой. И тут приходит Люба, голодная, просит чашку чая, Верка кормит ее пельменями, рассказывает возбужденно, куда, к какому кандидату едет, и хочется ей побыстрее, но повара найти не может… И тут, как будто между прочим, Люба говорит, что она совершенно свободна, что сидит без работы, муж алименты зажал, и вообще ей пора срочно замуж, пока не зачахла, но приличных женихов не найти, кругом одни альфонсы, импотенты и хамье, так и хотят запрыгнуть к доброй девушке на шею… Все угадала Люба, умница, сказала именно то, что Верка от нее хотела услышать.
– Я ж думала, она свой человек! – злилась Верка. – Я отдала ей ключ от кассы! Без задней мысли! Я доверяла этой шлюхе как родной матери! Я оставила на нее кафе со спокойной душой!
В итоге, только Верка за порог – в ее пельменной началась разруха. Порции стали в два раза меньше, и рецептура поменялась. Люба считала, что мясо в пельменях мешает, что с мясом их лепить неудобно, когда в пельменях много мяса, они расклеиваются, поэтому она лепила маленькие ровные пельмешки, в которых мясо оставалось только для запаха. Вслед за Любой начал экономить шашлычник. Он поменял шампурики на шпажки и вообще ленился разводить мангал, если в зале было мало клиентов. А с чего бы их стало много? Клиенты, избалованные Веркой, сразу экономию заметили и ушли, не прощаясь. За ними разбежались официанты, поэтому Верка и летала сама между столиков как веник, чтобы спасти свое заведение. Теперь она сама лепила по ночам пельмени, и кстати, пельмени у нее стали намного лучше, чем были до прихода Любы.
– Пельмени – как у бабушки! – сразу заметили девочки. – Ты сейчас такие пельмени нигде не поешь, только дома…
– Нет, – говорю, – я и дома такие не поем! Кто мне их дома налепит? Вера, муж голодный, заверни мне с собой…
– Я ничего тебе не заверну! – отшила Верка. – Ночь не спала, лепила. Мне самой не хватит. Сейчас бы посадила человека, чтоб лепил, но некого!.. Теперь не знаю, как мне людям доверять! После этой воровки!..
Вкусно было – не то слово! Тесто нежное, фарш сочный, перчик, лучок, маслице, глоточек пива за любовь… Мы были так увлечены пельменями, что даже не смотрели в сторону вульгарного магазина с синтетическим женским бельем.
Похабный слоган «люби себя», да еще золотыми буквами, нас просто смешил. Особенно Ксюху. Никто по-прежнему не дергал дверь ее милого уютного магазинчика, за которой она с беспокойством следила, все потенциальные клиентки сворачивали в новый похабный магазин.
Ксюха по-честному повесила у себя объявление: «текстиль турецкий, качественный, продаю остатки прошлогодней коллекции со скидкой», но почему-то к ней никто не заходил.
– Да просто, Ксюха, у тебя реклама получилась заупокойная, – я ей сказала это как эксперт, вполне серьезно. – Прошлогодняя коллекция… Остатки… Все равно что замуж выдавать сорокалетнюю вдову.
– А что мне написать? Люби себя? – усмехнулась Ксюха. – Люби себя, купи себе турецкий полотенчик?
– Что Люба там застряла, я не пойму? – занервничала Зинка. – Что она там меряет? На какие шиши она там меряет?
– Боится выйти! Жопа с помелом! – кричала Верка из кухни. – Она же знает, что я ей морду сейчас набью…
– Пришла бы к нам как человек, похвалилась обновкой… – возмущалась Ксюха, – а то как деньги кончатся – она бежит, жалуется! Так я ее в последний раз отшила, я ей так и сказала: «Люба, что ж ты про меня не вспоминаешь, когда у тебя все хорошо? Ты не стесняйся, приезжай в хорошем настроении. А то всегда в проблемах, несешь мне негатив. Ты принеси мне свою радость, раз уж долг вернуть не можешь»… И после этого она пропала! Как ветром сдуло!
– Нашла себе другую дуру! – расхохоталась Зинка. – Наплакала себе на купальник!
– Да уж, таких дур, как мы с тобой ей нигде не найти!
– Что правда, то правда… – вздохнула Зинка. – Долги по коммуналке ей закрыла. За дом аренду оплатила, кормила ее полгода, детей в школу собрала… Так я еще ей и массаж бесплатный делала! И после этого она со мной даже не поздоровалась? Это как называется? Морду отвернула и прошла, как так и надо!
Обычно Зинка никогда не слушала, что говорят клиенты у нее на массажном столе, она, наоборот, молчала, включала музыку, чтобы человек как следует расслабился. И тут вдруг дернул черт послушать Любу. Люба рассказывала, что разводится с мужем, и Зинка, тоже пережившая развод, на эту тему клюнула. Она начала отговаривать эту телушку от развода, говорила, что муж у Любки не такой уж и плохой, что дети еще маленькие, немножко нужно потерпеть…
– Я не собираюсь с ним жить ради детей! Детям несчастная мать не нужна! Я женщина! Я хочу нормальный секс! Здорового мужика рядом! А не это костлявое чудо. Жизнь одна! Почему я должна приносить себя в жертву?
Люба была настроена бодренько. И прямо на глазах у Зинки, под ее руками, эта жопа с мужем развелась, осталась без работы с двумя детьми, без алиментов.
Черт дернул Зинку посочувствовать, она вспомнила, как ей в свое время было тяжело одной и тоже с двумя детьми, как она хваталась за любую работу, и только сейчас, когда дети выросли, почти в пятьдесят, Зинка снова смогла выйти замуж.
Кстати, муж… Новый Зинкин муж, мы его звали Полковник, он был вполне приличный мужичок, военный пенсионер, из-за него весь этот женский бизнес и случился. Зинка думала, что будет жить с ним как за каменной стеной, но оказалось, что она попала в каменный колодец. С Полковником она затосковала, что-то с ним было не так, а что именно было не так, и с ним ли вообще, Зинка понять не могла. В общем, только она начала задумываться, как ей из своего колодца выбраться, а тут вдруг Люба, зовет на чаек, опять толкает свою линию, эту новую для Зинки политику про то, что женщина должна любить себя, жить для себя…
Не терпи, если что-то не так! Для терпеливой Зинки это оказалось новостью. В первом браке она терпела ради детей, во втором терпела ради счастливой старости. И вдруг ей захотелось так же, как безалаберной Любке, пожить для себя. Как это выглядит, она не совсем понимала, но между делом, за чайком опять же, Любка рассказала ей про сладкие цветы, про такие красивые пирожные, которыми можно завалить весь город. В итоге трудолюбивая Зинка решила, что для счастья ей нужна финансовая независимость, и она согласилась открыть вместе с Любой маленький кондитерский цех.
А я ей говорила, между прочим, Зинке… Я намекала, что она пытается соединить несочетаемое. «Пожить для себя» и «бизнес» не очень клеится. Тем более Люба и работа – это вообще не рядом. К сожалению, Зинка уже загорелась, а меня, как всех клиентов на массажном столе, она не слушала. Полковник дал ей денег, она открыла фирму, а через год рассталась и с Любой, и со своим Полковником. После банкротства Зинка вернулась в свой массажный салон, а Люба стала в козлиную позу и всем жаловалась, что хитрая Зинка у нее украла идею, вынюхала технологию, эксплуатировала ее, зажала долю в бизнесе…
– Я ей зажала долю в бизнесе! – возмущалась оскорбленная Зинка. – Какая бессовестная! Ни копейки не вложила, повесила на меня все долги фирмы, и я же ей зажала долю!.. А сколько она вытянула у меня на личные расходы? Это мы не считали. Я же фактически ее содержала! И ни разу ни слова не сказала про деньги! У Любы дети! Я за ее детей беспокоюсь, как они там, что поели…
– Дети! – подскочила к нам распаренная Верка. – Да что там дети? Ей на всех плевать! Мне даже неудобно говорить…
– Говори, говори, – подмигнула ей Ксюха. – Я б ее вообще убила на твоем месте.
Верка покосилась на дверь вульгарного магазина и наклонилась к нам.
– Мне аж противно было раз… Мы с ней по городу мотались… Купили там в кондитерской эклеры. Две порции, я заплатила, по два эклера в пакетик. Приехали ко мне, она тут у меня детей своих оставила. Я ж думала, мы сейчас все вместе сядем!.. Чайку с пирожницем попьем!.. И что вы думаете? Она свои эклеры в машине сожрала! Я обалдела! Дети бегают у меня по кафешке, а Люба сидит в моей тачке, смотрит на них и жрет пирожные!
– И приговаривает, как ей вкусно… – кивнула Зинка. – Знаем, знаем…
– Точно! Жрет и тащится: «Ах, какие вкусные эклеры! Жалко, что такие маленькие! Люблю эклеры – аж дрожу!» Я говорю: «Ты че, мать, детям сладкое не оставила?» А эта сволочь, знаете, что заявила? «Им все равно что есть! Они в эклерах ничего не понимают. Они, – говорит, – набегались, че хочешь щас проглотят. Я им картошку фри нажарю». А?! Какова?
Зинка схватилась за сердце. Верка выдохнула и чуть не заплакала.
– Вы представьте, какая я тупая! Я ж тупая! Ведь меня после таких ее слов даже не тюкнуло!.. Даже не тюкнуло, что она и со мной так же может!
Кстати, Люба была на счет детей всегда спокойна, мелочи не драматизировала, сентиментальностью излишней не страдала.
– Что дети? – рассуждала Люба, – Посидят на оладьях, ничего с ними не случится. Вон я, как жила? Все лето на огороде, кверху жопой, то сорняки, то жучков собирать. Брата нянчить кому? Мне. Мамка на ферме с ранья. Папаня пьяный придет, на кого с ремнем кидаться? На меня. А этим что? У них тут секция, школа городская, в парке гуляют, на пляж побежали… А я все лето жуков с картошки собирала!
Зинка не могла приходить с пустыми руками в дом, где дети сидят на оладьях. Каждый раз она тащила Любке что-то из своего холодильника: бутылку молока, цыпленка, апельсины… Зинка постоянно вспоминала себя в тяжелые времена после развода. Сын у нее просил футбольный мяч, а у нее не было денег не то что на мяч, а даже на фрукты. Она объезжала на велике заброшенные дачи и собирала там яблоки. Когда сын ее достал своим нытьем про мячик, она его на рынок снарядила, яблоки продать: «Продашь яблоки и купишь мяч себе». Поэтому все Любкины трудности Зинка автоматически примеривала на себя, она была уверена почему-то, что Люба тоже будет крутиться в этой ситуации, как она в свое время крутилась. В общем, как говорит наша Ира-психолог, Зинка экстраполировала вовсю.
– Идем с Полковником в магазин… – объясняла она ситуацию. – Я один пакет себе, другой для Любы набиваю. Полковник спрашивает: у меня теперь что, две семьи? Я ему говорю: потерпи, скоро у нас с Любой бизнес наладится, нам надо только немножко поработать…
– Поработать! – засмеялась Ксюха. – Я ей сколько раз предлагала: «Приходи, помоги мне убраться, мне ж все равно за уборку платить, хоть какая копейка тебе»… Хрен вам!
– И берет у меня пакет – как будто я должна ей! – удивлялась Зинка. – Как будто так и надо! Она не представляет даже, как мне тяжело все это давалось! Мне что, приятно, что ли, было каждый раз с Полковником объясняться, оправдываться?
– Нет, вы не правы, девочки! – очнулась Ира, она как пьяная сидела после Веркиных шедевральных пельменей. – Да, Люба никогда не будет напрягаться. Вы знаете ее, она бумажку не поднимет с пола лишний раз, ей наклониться неприятно, у нее очевидное отвращение к работе… Но, девочки… Это не лень! Это не просто лень, это детские травмы!
– Замолчи! – цыкнула на нее Верка. – Травмы она тут выдумывает! Задолбали уже своими детскими травмами!
– Я же думала: ведь у нее же дети! – не унималась Зинка. – Дети – это же такая мотивация! Я когда осталась одна с маленькими, у меня столько энергии сразу появилось! Сижу, считаю деньги, думаю, ну что мне делать, что мне делать через месяц? И тут мне сразу мысль: что ты умеешь? Я умею вязать хорошо. Отлично! И побежала по району, объявления расклеила: «Уроки вязания, триста рублей час». И на каждое объявление прилепила маленький цветочек, вязаный…
– Мама дорогая! – мы все аж прослезились. – Как это мило! Как трогательно, Зина!..
Зинка улыбалась. Она любила вспоминать свои тяжелые времена. Кризис для нее, как для многих из нас, был самым лучшим допингом. Жаль только, Зинка не поняла одну простую вещь: Люба другой человек, работать она не любит, потому что работа для нее – это не только напряг, это еще и позор, унижение, рабство. В детстве, тут Ирка права, в детстве своем деревенском она насмотрелась, как пахала ее мать в колхозе за гроши, на свиноферме, оттуда прибегала на свое хозяйство, дом, куры, поросенок, огород… Фуфайка, сапоги, в грязи все время, ноги отекли, спина больная… Люба так не хотела.
Люба мечтала из деревни сбежать. Как многие, как почти все советские сельские девочки, она хотела в город, куда-нибудь вахтером, менеджером в офис или продавцом в ларек, куда угодно, только чтобы в тепле, на заднице сидеть и ничего не делать. Все понятно… Вместе с подружками она поступила в кулинарный техникум, мать, между прочим, поросенка отдала, чтобы эту двоечницу взяли, но, к сожалению, Люба бросила учиться, сбежала после первой же практики. Заводская столовка не французский ресторан, картошку на пятьсот персон чистить надоело.
– Кухня – рабство! – так наша Люба всегда повторяла – Я им пахать с утра до ночи у плиты не собираюсь!
К сожалению, закрепиться в городе маленькой девочке не удалось, ни в ларек, ни в офис ее не взяли, поэтому пришлось возвращаться в деревню, пришлось идти с маманей на свиноферму.
– Три года я работала в свинарнике! – она сама об этом мне рассказывала. – Три года!.. ты не представляешь, как там воняет!.. Страшно вспоминать…
Я, кстати, представляю очень даже хорошо, как там воняет. Точнее, не там, не на самом свинокомплексе, внутри я не была, но проезжала мимо по трассе, и каждый раз возле указателя «свиноферма, совхоз Краснопольский» скорость приходилось прибавлять, и окна, если не дай бог открыты, быстро закрывать, иначе страшная едкая вонь мгновенно залетала в салон. Вонь была невыносимая, правда. И это с учетом дистанции! От знака на дороге до самой свинофермы оставалось еще с километр.
– Ага… Теперь представь, что там внутри творится! – вспоминала Люба. – Воняет, аж до рвоты. Мне казалось, что я сама вся насквозь провоняла! Мясо с тех пор даже видеть не могу! Меня теперь от мяса аж воротит, три года ела мясо с мясом, панкреатит заработала… Тьфу!
Она не тьфу сказала, а другое междометие, настолько неприятно было вспоминать эти три года в свинарнике. И конечно, все ее мысли были только о том, как поскорее сбежать оттуда в город.
Как, как… Элементарно, выйти замуж за городского. Все девочки со свинофермы хотели замуж в город, подальше от свиней. Поэтому как только к ним на ферму приехал молодой программист, Люба решила – это шанс, программист всегда найдет работу в большом городе, и закадрила мальчика.
– Вот дура я была! – это уже потом, после развода она соображала. – Ко мне же Димка сватался… У Димки отец был фермер, я, дура, к фермерам не захотела. Я ж по старинке думала: рабсилу ищут себе бесплатную. А тут недавно встречаю его… К мамке ездила, вижу, у магазина тачка стоит, охрененная… Чья это, думаю, в нашем свинарнике такая тачка? Димок выходит! Весь чистенький, моднючий! У жены домработница, нянька, идет такая вся по магазину, только пальчиком показывает… А я ж не знала! Я ж думала, там у него деревня, навоз, грязища… А у него там не деревня! У него там этно-село! Вот как я пролетела!
Короче, вышла Люба замуж за программиста и прикатила в наш город. Мы стали соседями, наши дети ходили в одну школу, бегали из дома в дом, и я, случалось, тоже иногда заглядывала к Любе на чашку чая, меня всегда вдохновлял ее поросячий оптимизм. И до развода, и после она была уверена, что у нее все будет хорошо. Денег нет, муж мерзавец, алименты не платит, дети хнычут, в почтовом ящике квитанции за газ, за свет, долги, зато свобода у нее и романтические ожидания. Весь день Люба торчала на сайтах знакомств и облизывалась:
– Жених мне нужен. Чтоб нравился, чтобы выгодно и чтоб высокий.
– Ты ж маленькая жопа! – я над ней смеялась. – Метр с кепкой! Куда тебе высокий?
Люба улыбалась, поглаживая пухлые холеные ладошки:
– Ведь я же ж этого достойна! Я десять лет спала с кощеем!
Никаких комплексов у маленькой толстушки не было, она всегда выбирала крупных, пушистых самцов, в контраст своему бывшему. Один из ее самых любимых любовников, наш местный участковый полицейский, выглядел как настоящий южный мачо, но замужем, конечно, там не пахло. Он забегал иногда, устраивал страстный секс и пропадал на месяц. Терминатор, так мы его звали за габариты, был замечен с другой бабой тут же, у нас под носом, его тачку засекла на парковке соседнего дома Ксюха-продавщица.
– Ты где? – позвонила ему Люба.
– Я на задании, – ответил Терминатор.
Ксюха развернула свои камеры в сторону соседнего дома, и на следующий день жениха застукали у мусорки с полны ведром. Решили, что женат, что здесь его семья, но оказалось, нет, семья живет в другом районе, а тут, у нас, была квартира его постоянной любовницы. И при такой нагрузке Терминатор успевал заехать к Любе, чему она всегда откровенно радовалась.
– Прибегает! Кидается! Плачет! Целует! Люблю! Не могу! Страстный! Выносливый!.. Не то что мой дохляк. Сейчас думаю, как я спала вообще, тринадцать лет, с этим доходягой?
Такие девичьи переживанья вносили небольшое разнообразие в трудовые будни нашей Ксюхи. За прилавком своей маленькой лавочки, где муж сидел на кассе с кислой мордой, Ксюха скучала. Временами ей хотелось сбежать из своей тесноты, но бежать было некуда. Допустим, база, съездить за товаром, или на рынок, купить продуктов, приготовить ужин, в парке она любила проветриться, прогулять детей, своих, соседских, ей неважно, темпераментная Ксюха успевал сделать кучу мелочей, и все равно куда-то ей хотелось, но вырваться из колеса она не видела никакой возможности. А тут заходит Люба, рассказывает ей очередную серию, и эта мелкая сублимация за счет чужих сюжетов успокаивает Ксюху. Люба утоляет Ксюхину жажду событий. Ксюха ей за такое кино дает немножко денег, по дружбе, до лучших времен, потом как-нибудь…
– Что ты с ней будешь делать? – ругалась экономная Ксюха. – У нее даже на автобус не осталось! Кофе она заказала, пирожное жрет, а на автобус не осталось!
Дела у Любы шли ужасно. Или прекрасно? Это с какой стороны посмотреть. Одна в чужом городе с двумя детьми, Любка нигде не работала, но с голоду не умирала – это хорошо. Работы нет – это тоже неплохо, женщинам вредно много работать, не забывайте. Иногда под настроение неунывающая Люба просматривала разные вакансии, подумывала где-нибудь устроиться каким-нибудь даже поваром, в столовой или в кафе, но целый день готовить одно и то же картофельное пюре на большую кучу народа ей не нравилось, так что до собеседований она не доходила.
– Кухня – это рабство! – упорно повторяла Люба. – Кухня привяжет – не вырвешься! Не, не, не – в общепит не пойду! Это как же я должна себя не любить, чтобы целый день стоять у плиты?
– А как же дети?.. Как же дети? – кудахтала беспокойная Зинка.
Дети дергали Любу за юбку, дети активно росли и все время просили есть.
– Мама, мама! Что ты нам сегодня приготовишь?
– Пирожки! – хлопала в ладоши важная Любка. – Напеку пирожков, и идите все в жопу!
Любка перебивалась случайными заказами на тортики, клянчила какие-то копейки у бывшего мужа, к праздникам получала конвертики от свекрови, от мамы тоже приходила к ней оказия, то курочка, то сальце, сметана из деревни, овощишки… Счета?.. Вас беспокоит, как платить счета за коммуналку? Никакие счета не должны беспокоить женщину, которая себя любит. Газовщики обещали отрезать Любе газ, электрики угрожали отключить ей свет, пришло письмо с водоканала…
– И что? – разводила Люба пухлыми ручками. – Что я теперь, нервы свои трепать должна из-за всякого говна?
Впереди, между прочим, была зима, и все равно мадам не унывала. Дети просили мандаринов, на мандарины у Любки не было, она пекла пирожки, отправляла дочку к соседке с тарелкой, угостить пирожками, тарелка возвращалась с горкой мандаринов и конфет. Такие мелочи непотопляемую Любу укрепляли, она была уверена: если она себя любит, то и все вокруг тоже будут ее обожать.
Не знаю, может быть, она была права… Было в этой телушке какое-то свое, румяное обаяние. И в том, как она обожала себя, действительно была какая-то магия. Хотя бы в жестах… Мне иногда хотелось повторить ее ласкающие, мягкие, ленивые движенья. Стоит такая Люба, красота, говорит с тобой и гладит, гладит себя пухлой ручкой по пузику, по бедрышку, и всегда у нее находилась под попу подушка, под спинку плед, под голову валик. Шаль у нее была уютная, широкая, как у купчихи, она укутается этой шалью, на террасу выйдет и попивает чай с вечным своим крендельком, пирожком, ватрушкой, зефиркой… Свою любовь к жратве и сладостям она так мило, откровенно обнажала, и не стеснялась никогда, ни разу, своих широких габаритов. Круглое навыкат пузцо, мелковатая низкая задница, короткие пухлые ножки – это богатство она обтягивала лосинами, под короткую юбку надевала высокие кроссовки и топала по улице как королева, хвост у нее всегда был веером, как только на горизонте появлялся большой пушистый мужичок. А мы глядели на нее как отличники на хулиганистого одноклассника, который с лестницы плюет на всех, и в глубине души завидовали этой беспардонной глупой смелости.
После развода Люба осталась в том же доме, что снимала с мужем, в нашем модном районе. Двухэтажный коттедж для нее был дороговат, муж отказался оплатить аренду, и все равно в дешевую квартиру Люба не спешила. Уезжать из приятного места с коваными воротами, с красивыми фонариками, зелеными елками и гладким асфальтом в разбитый двор многоэтажки не хотелось. Люба считала, что пока она живет в приличном районе, у нее есть шанс закадрить приличного жениха. Прошло полгода, жениха все не было, долги росли, а Люба не съезжала, оттягивала разговор с хозяйкой и на что-то надеялась. На что? Я у нее спросила прямо:
– Ты на что надеешься?
– Не знаю, – говорит. – Может быть, на чудо? Я почему-то верю, что у меня все будет хорошо.
Под Новый год, действительно, случилось чудо, в гости к Любе заехала Ирка. Наша Ира заехала к Любе на чай, поболтать и пострадать. Ирка хотела, чтобы Люба сказала ей то самое желанное, что Ира сама себе сказать не может. А именно: не надо дергаться за сына постоянно, сын вырос, ты не должна приносить себя в жертву, себя нужно тоже любить, брось свой дурацкий бизнес, найди работу полегче, заведи мужика, ты еще молодая… и т. п.
Нельзя сказать, что Ира себя не любила, мы все себя обожаем, и Люба, и Зинка, и Ксюха, и я, просто Ира у нас оказалась мазохисткой, она обожала себя бичевать. Она себя корила постоянно за все подряд: за регулярные банкротства, за скандалы с сыном, за неудачи в любви, за неприятие мужчин как таковых.
– Им нужно от меня одно! – визжала девушка на четвертом десятке.
– Угомонись, – говорила ей Люба, – съешь пирожок.
И пирожок выручал. Каждый раз выяснялось, что Ира голодная, забегалась, поесть не успела, что только у Любы она присела первый раз за день. Присела, и с чаем, с пирожком начала вспоминать свое горькое прошлое. А в прошлом у нее – черт ногу сломит. Ира выкапывала и детские травмы, и обиды на родителей, и конфликты с мужем, а в ее случае, естественно, без жесткого насилия не обошлось. Ей нравилось ковыряться в своих незаживающих ранах, а за столом у Любы, в этом уютном, хотя и чужом, но очень уютном коттедже, на просторной кухне с панорамным окном в заснеженный садик страдать и бичеваться было особенно приятно.
Мы все тут занимались психотерапией, на Любкиной кухне. Где еще, где так вкусно похныкать, поругаться на мужа, поворчать на детей, как не на кухне у разведенной подруги? Хоть с чаем, с пирожком, хоть с водкой, с вином, с чем угодно, лишь бы на этой кухне не было ни мужчин, ни часов. Праздность, конечно, вы правы, обычная бабская праздность тянула нас к Любе, в дом, где всегда пахло свежими булочками, где столовая начиналась сразу в прихожей, и кофе варился за минуту. Сигаретка, сплетенка, ребятишки бегают, собачка гавкает, садовник косит…
В тот вечер, когда Ира заехала к Любке, у нее появился отличный повод для новых страданий. Ее партнерша по бизнесочку резко стала конкуренткой, оторвала у Иры клиентов, и вот об этом Ира выплакалась Любе с наслаждением. Тезисы были следующие: все ее предают, она потеряла кучу денег, и все равно ее не учит жизнь, и все равно она верит людям, которые ее цинично используют. Важно заметить, что в конце этой песни Ира сделал верные выводы, она сама сказала, что в торговлю больше никогда не полезет и вообще больше никогда ни с какими партнерами не будет связываться.
– Все! Я зареклась! – сказала Ира русским языком и даже собралась уже идти…
И тут вдруг Люба вспомнила, что у нее тоже была своя фирма, что она торговала когда-то всякими штучками для кондитеров, и у нее неплохо получалось, но муж, тот самый маленький костлявый проходимец, заставил бизнес бросить.
– О, Господи! – остановилась Ира, к ней, видимо, пришел непрошеный инсайт, – Это знак! Мне был сегодня знак! Именно сегодня, точно в тот момент, когда я страшно разочаровалась в людях. Ты представляешь? У меня бензин закончился прямо возле вашей заправки! Я залила десять литров, кое-как наскребла, и подумала, раз уж я тут остановилась, не заехать ли к Любе? И вот!.. Ты подарила мне отличную идею! Магазин для кондитеров! Будем работать вместе! Мы не должны унижаться и просить у кого-то помощи, мы сами вытащим друг друга!..
Но пасаран!
Люба молчала, обратите внимание. Все время, пока Ира цеплялась на ее крючок, она молчала как настоящий рыбак в момент принятия решения молчит, чтобы не спугнуть рыбку. И нашу Любу впоследствии многие упрекали именно в том, что Ирку она в свой провальный проект заманила. Но нет же! Нет! Наша Люба молчала от страха, она не была никакой аферисткой, она специально в свои сети не тащила никого, все сами, абсолютно добровольно возлагали на нее свои странные надежды, а Люба только удивлялась новогодним чудесам.
Она выслушивала Иркино предложение не дыша, боялась, как бы та не передумала, и только на следующий день, когда Ира заплатила ее долги за дом, только тогда она прибежала ко мне с ватрушками и запрыгала от радости на своих маленьких толстеньких ножках.
– Мы спасены! Я прям как чуяла, что кто-то мне поможет. И ведь решилось все в последний день! Звонит хозяйка, злая как собака, сказала, чтобы утром съезжали, я вещи начала паковать… И тут приехала Ира!
Свои последние деньги многострадальная Ира вбухала в продукты для кондитеров и аренду двухэтажного коттеджа в элитном районе. Она уплатила одним махом за три месяца вперед, а также обязалась оплачивать коммуналку. Зачем? Оказывается, Любкин дом отлично подходил и для склада, и для офиса. Обычно, начиная бизнес, первым делом Ира искала склад и офис – и вот тебе, Люба ей показала свои два этажа и гараж.
– Сучка ты крашеная, – сказала я Любке. – Ты же знаешь, у Ирки это последние гроши! Как ты можешь их брать?
– У меня дети! – оправдывалась Люба. – Я должна думать о своих детях! Почему я должна отказываться? Ты же знаешь Иру, она эти деньги все равно просрет! Если я их не возьму, возьмут другие. А так у нас хоть прибыль пойдет. Может быть…
Прибыль не пошла. Почему? Потому что офис. Кто начинает бизнес с офиса, к тому прибыль не очень спешит. Офис в принципе был не нужен, для мелкооптовой торговли с доставкой. Свой ноутбук Ирка могла разместить где угодно, хоть на коленках. И склад… Склад!.. Это звучало слишком громко. Два десятка картонных коробок с красителями, загустителями и прочей ерундой, которой травят нас кондитеры, можно было впихнуть под кровать, можно было носить на голове, возить в багажнике, нанять верблюда, если бы Ира хотела заработать, но цель ее была другой. Вы помните? У Любы цель была – замуж, точнее, секс и деньги. Какая цель у Иры? Боль, она хотела над собой поиздеваться как можно изощреннее. А именно: сначала поднять себе статус, взять офис, отпечатать на визитке – «Ира-сан, директор», а потом со всего маха грохнуться в лужу. Такие вот у некоторых сексуальные игрушки.
На втором этаже у Любы был будуар. Там ночевали ее любовники, и чаще всех садовник. Симпатичный крепкий парень обслуживал наш район, косил газоны, подстригал деревья, у Любы всегда был идеальный газончик. Садовник дарил ей цветочки в горшках, подкармливал детишек экоовощами, чинил машину… Добрый незатейливый человек, он заметил, что девушка бегает в драных шлепках, и принес ей ортопедические тапочки.
– Какая прелесть! – умилялась я. – Тапочки – это почти уже замуж!
– Муж из него, конечно, никакой… – рассуждала довольная Люба. – Квартиры нет, живет с мамой… Зато большой, пушистый, я рядом с ним такая маленькая, хоть возле нормального мужика поспала, а то бы так всю жизнь и трахалась с этим недоношенным. Депрессия у него вечно была, бессонница, истерики мне закатывал… А этот молчаливый, газон покосит, ужин сготовит – и в кровать. Секс – как в медовый месяц. И спит тихонько, не храпит…
В это время многострадальная Ира тоже получала свое особенное удовольствие. Она вместе с сыном-подростком ютилась в самом жутком районе города в сырой обшарпанной однушке. В однушке со взрослым сыном! На такое не каждая мазохистка способна. Сыну было шестнадцать, ей тридцать семь. На нервной почве в тесноте они дрались как брат с сестрой, так что даже Ксюха-продавщица и Зинка-массажистка приезжали их разнимать. Они спросили Иру, почему она снимает эту жуткую халупу?
Как почему? Ира об этом даже не задумывалась. Снимать убитую однушку, черт-те где, ютиться, спотыкаться о ящики с вещами – для нее это было естественно, и кто его знает, сколько бы она еще эту радость тянула, но тут вдруг раз – и деньги кончились. Прибыль еще не пришла, а деньги уже кончились.
Ира решила поговорить с Любой, попроситься в коттедж, который она сама же и оплачивала, не забывайте. Она стеснялась, не знала, как начать, ей было неудобно, она подбирала слова, объясняла, что вдвоем жить дешевле, работать удобнее… Ира мямлила, что у нее нет больше денег снимать жилье и себе, и Любе, и пока у них тяжелый период… О! Этот блаженный тяжелый период!.. пока нет денег, жить можно вместе, в Любином коттедже, то есть не в Любином… Короче! Ира попросила Любу отдать ей второй этаж. Она с детьми на первом, а Ира с сыном на втором, не долго, только на время, пока прибыль еще не пришла… Прибыль! Прибыль, родная! Где же ты ходишь?..
Это Ксюха шутила, поглядывая то на свою лавчонку, то на поганый магазин с развратным бельем. За час, что она просидела с нами, у нее не было ни одной клиентки, все барышни клевали на похабную рекламу золотыми буквами «люби себя» и уходили к конкурентам за модными труселями.
Умотанная Верка собирала грязную посуду, она присела к нам на секунду передохнуть, продолжая бухтеть о своем:
– … возвращаюсь – у меня волосы дыбом! Мяса нет, холодильник пустой, в кассе недостача… Она на что надеялась вообще? У нее голова есть на плечах?
– Не пустила… – улыбалась блаженная Ира. – Она мне сразу ответила: нет, мы не можем жить в одном доме, это неудобно.
– Свинья! – ругалась Верка, смахивая со стола. – Хамка! Овца! Проститутка!
– Нет! Не говори так! – заступалась наша жертва за свою мучительницу. – Это правильно!.. Люба все правильно сделала. Я всегда стесняюсь, иду на поводу, не могу сказать «нет», меняю решения… А Люба… Люба просто отрезала: «Нет, это неудобно».
– Кому неудобно?! – влезла Ксюха, со злостью поглядывая на мертвую дверь своей лавочки. – Кому там было неудобно, она не уточнила? Ей с мужиками встречаться неудобно, а тебе жрать нечего!
– Девочки… – шептала многострадальная Ира, – подождите… Я на Любу не обижаюсь. Меня ее ответ восхитил! Как легко она это сказала… «Нет!»… Просто «нет!». «Неудобно» – и все, и не надо никаких объяснений.
Люба не могла отдать Ирке свой второй этаж, у нее же на втором ночевал садовник и прочие кандидаты в мужья, если Люба пустит Иру в дом, да еще с ее сыном-подростком, дом превратится в коммуналку. И как тогда одинокой женщине устроить личную жизнь?
В очередной раз бедной тощей Ирке пришлось завязывать и с бизнесом, и с дружбой. Она забрала непроданные коробки с кондитерской отравой, сказала, что фирму закрывает, и что им с Любой нужно сверить кассу, пересчитать долги. Долги! Какая прелесть!.. И тут же маленькая толстая глупышка Люба перестала отвечать на телефон. Разговаривать с Ирой, тем более считать какие-то долги она отказалась, а ко мне прибежала за индульгенцией, точнее, перехватить немножко до лучших времен.
– Мы с Ирой в расчете, – уверяла меня Люба. – Я ей идею подарила! У нее остался бизнес и товар, кто виноват, что прибыль не пришла?
– Как дела на личном фронте? Есть жених? – я не знала, что еще ей сказать.
– Да есть вариантик… – поморщилась Люба. – Инженер… На дачу возил к себе, дача в деревне, красивое место, на пенсии туда переехать хочет… Речка, дом большой, мастерская там у него… Малой у меня сразу на эту мастерскую повелся, они там что-то чинили вместе… Домой приехали, он сразу ныть мне начал. Аж в слезы! «Мама, я хочу такого папу! Чтобы он со мной мастерил, чтоб со мной разговаривал»… Он хочет такого папу! Куда мне, блин, в деревню отселяться? Нет, я пожить еще хочу… Я себя в жертву приносить не собираюсь… Мне мужичка помоложе надо, лет сорок, максимум сорок пять…
– Мадам! – я обалдела от ее заявок. – Ты паспорт свой давно смотрела? Тебе самой ты помнишь сколько? Тебе сорок уже, дорогая! Мужичка помоложе ей подавай! Тогда иди, рожай ему! Зачем ты, старая корова, да еще с двумя детьми, молодому мужичку нужна?
Люба хлопала глазами как телушка, она не понимала в принципе, о чем я говорю. Все в этом мире созданы, чтобы дарить счастье Любе, ей в голову не приходило, что счастье подарить должна она. О чем это? Она не соображала. Вручила мне пакет своих ватрушек, безумно вкусных и безумно вредных, получила немного денег в помощь своим голодающим детям, и почапала в домашних шлепанцах на каблучках, с которых у нее свисали чумазые пятки.
– Тупая скотина! – плевалась Верка, энергично орудуя шваброй. – Ох, как она себя любит! Ох, как она себя ценит! Эта жадная тварь!
– Нет! – улыбалась великодушная Ира. – Люба совсем не тупая. Благодаря Любе я получила столько инсайтов! Поэтому я на нее не злюсь, я даже благодарна. Я оставила торговлю, нашла любимое дело, разобралась в себе, я вышла замуж, перестала придираться к сыну, и все это благодаря Любе.
– Бред! – гавкнула Верка на нашу мазохистку. – Воровка твоя Люба! Обычная воровка! У меня муки было на полгода, она ее за два месяца угнала всю!
– И мне еще за массаж должна! – приплюсовала Зинка. – Я ей пять сеансов сделала! Что это было со мной, сама не пойму. Я ее кормлю, пою, потом еще и целлюлит ей разбиваю, а она лежит, приговаривает: «Какие ручки у тебя, Зина! Какие ручки!»
Зинка рассмеялась, тряхнула копной блондинистых, отросших за зиму волос, после своего банкротства и развода она выглядела помолодевшей. Верка, кстати, тоже выглядела лучше, чем до погрома, похудела, зарядилась, и даже темпераментная брань, которую я тут пытаюсь культурненько перевести, совсем ее не портила.
– От чудо-чудное! – ругалась Верка. – Смелая женщина Люба! Научила нас жизни! Люби себя, а после хоть потоп! А то мы без нее не знали! Где она эту мысль оригинальную подцепила? В свинарнике своем вонючем, что ли?
Где наша Люба научилась себя любить? Сейчас расскажу. В деревне, еще в детстве, у соседки. К соседке они с матерью бегали прятаться от папеньки, он у них был запойный, и они постоянно от него убегали по стежке через огород. Мать хватала на руки маленького брата, Любка бежала впереди, отец кидал им в спину кирпичи, лопату, полено…
– Да он и топором мог запустить! – рассказала мне Люба. – Ему что под руку попало, то он и кидал.
Соседка постоянно ругала маманю:
– Что ж ты себя не любишь, не жалеешь? У тебя ж дети! Надо себя хоть маленько любить! Надо себя поберечь! Сдай ты его хоть на пятнадцать суток, поживи хоть недельку в покое!
Маманя любить себя не умела. Она привыкла жить в навозе, про несчастье или счастье, про любовь к себе деревенской бабенке размышлять было некогда. Где она могла это делать? В свинарнике? В курятнике? Или в коровнике?
Когда Любка подросла, отец перестал драться с матерью и переключился на нее. Однажды, ей тогда было пятнадцать, она пришла домой из школы на пару часов позже обычного. Был последний звонок, восьмой класс, выпускной, дети погуляли немножко у речки всем классом. Любка поднялась на крыльцо, дверь открыла – и папаня встретил ее кулаком в челюсть.
– Так вломил мне, что я с крыльца полетела аж до калитки! – вспоминала Любка, под чаек и пирожок. – Мало того, что больно… Обидно-то как!
Ей было обидно, она побежала в сарай, схватила вилы и уперла их папеньке в пузо. Маленькая румяная девочка, длинные волосы, светлые, вьются, еще не крашеные в развратный рыжий, джинсы сидят смешно, как панталончики на пупсах, в руках держит вилы, прижимает к забору родного отца и шипит в его пьяную рожу как звереныш: «Еще раз вдаришь – заколю!»
После этого отец ее больше не трогал, мать побивал, а к Любке не придирался, себя она отстояла. И у нее появилось что-то похожее на достоинство и уважение к себе, к себе родной, граничащее с легким презрением к испуганной безвольной матери. Уже тогда она и начала всем повторять вслед за соседкой: «Надо себя любить, хоть маленько», да и вообще любую другую пургу Любка несла важно, уверенно, поэтому ее идейки насчет бизнеса так легко и покупались.
Лично у меня никаких бизнесочков с Любой не было. Я ей дала немного денег, не в долг, а просто так, на переезд. Она же переехала в итоге, нашла себе двушку, пустую, но чистенькую, не в самом мерзком районе, не в самом жутком доме, рядом с парком и школой.
Перед отъездом она зашла ко мне похныкать. Сказала, что в новой квартире нет мебели, нет даже стола, детям негде учить уроки. Я говорю, бери мой старый, я купила сыну новый, а старый письменный стол, вполне приличный, вынесли в гараж, но Люба мой стол не взяла, сказала, что перевезти ей не на чем, она же продала свою машину…
– Ты продала машину? – я удивилась. – А, может быть, тогда ты Ирке хоть немного вернешь?
Люба посмотрела на меня насмешливо, губки поджала и говорит:
– А зачем Ирке деньги? Ей сколько ни дай – все просрет.
– Ну и что? – говорю ей. – Пусть! Это уже не твое дело! Твое дело – долг вернуть. Ты предложи немного, сколько можешь. Ирка сейчас вообще на мели…
И что-то видно у меня на роже такое злое промелькнуло… Люба напряглась, обеспокоилась, что я ее отправлю без донатов, ладошку пухлую прижала к сердцу, и вся ко мне, глаза в глаза:
– Конечно, не вопрос! Конечно, я могла бы отдавать ей небольшими суммами, потихоньку, чтобы у нее было хоть что-то в кармане, большую сумму ей давать нельзя… Я буду отдавать! – она сама, сама поверила секунду в это, когда сказала: – Буду отдавать! Но позже. Сейчас не могу, машина старая, ты знаешь, продала дешево. За квартиру вперед заплатила, и оставила немного, на черный день. Ты понимаешь, в моей ситуации без нычки нельзя…
– А как же дружба? – я захотела дать ей в морду, уж простите.
– Эти деньги ничего не изменят, – насупилась жадная девочка. – Она все равно на меня обижается. Ей просто нравится на всех обижаться. Ты же видишь, она не совсем нормальный человек, у нее что-то с головой…
– А Зинка? Ты бы ей хоть позвонила.
– Зинке я ничего не должна! – разозлилась Люба. – Еще неизвестно, кто кому должен! Захапала мою идею, хотела внаглую меня эксплуатировать, чтоб я как дура у нее крутилась за копейки!
Мне, в общем, было все равно. Мне просто было любопытно послушать, что говорит человек, который себя очень любит, когда не хочет отдавать долги. Забавно, между прочим, забавно наблюдать, как ведут себя эти милые импозантные созданья, которые умеют принимать чужие деньги как должное, небрежно отправляя их в карман как сущую безделицу, но стоит попросить немного денег у них, и тогда они моментально теряют свое обаяние и начинают пищать, извиваться как червяки, скулить, рычать, кусаться за каждую копейку, они меняются как бесноватые, когда им предлагают заплатить долги.
– Ну, ладно, – говорю, – стол будешь забирать?
– Я бы с радостью, но не на чем везти…
Намек я пропустила, мне было некогда возиться с Любой, везти стол к ней на квартиру или делать этой жопе массаж я не собиралась.
– Где твои женихи, я не пойму? Где Терминатор? Пусть поможет переехать…
Люба собирала короткими цепкими пальчиками крошки от шоколадки, с которой мы пили чай, и, видимо, проверяла в уме свои варианты.
– Женихов сейчас нету.
– И садовник сбежал?
– Садовник в прошлом. Дальнобойщик был один… Вроде бы ничего… Я уже размечталась. Как круто – он в рейсах, я живу как хочу. Приехал, денег привез, недельку дома – и опять в море. Не муж – мечта! Но прокололся он, оказалось у него по всему маршруту бабы, не я одна такая умная.
Вот и все. Говорить было не о чем, нас связывали только дети и соседство, но дети быстро выросли, а в Любкин коттедж уже вселялись новые жильцы. Она оставила мне адрес, я обещала как-нибудь заехать, достала что-то ей из кошелька, на подарки детям, и спокойно попрощалась и с Любой, и со своими деньгами. Но почему-то вдруг там, в пельменной у Верки, я поддалась на общий ажиотаж и вспомнила про те несчастные деньжонки. Сумма небольшая, но мне бы хватило вполне на пакет белья из этого вульгарного магазина. Я смотрела на рекламный баннер, и не могла понять, почему я себе зажимаю купальник из новой коллекции? Почему отсыпать горсть монет бестолковой соседке я могу, а накупить себе трусов со стразами жаба душит? Я что, не люблю себя, что ли?
Верка летала как Бэтмен по своему общепиту. Она обслуживала столики и тут же убирала, одних клиентов встречала широким улыбоном, к другим бежала с аппаратом выбить чек, и все равно ей удавалось найти три секунды, чтобы подскочить к нам и обругать Любу.
– Хамка! Она с меня еще и премиальные трясла! Я говорю: «Отвали! Ты аванс получила, остальное высчитываю за недостачу»! И эта курва на меня орала, вот тут, при людях: «Ну, и подавись моей зарплатой!»
– Она мне так ни разу и не позвонила, – удивлялась Ира. – Я ей послала смс, «Люба, позвони», а Люба не перезвонила.
– И мне не позвонила! – возмущалась Зинка. – Ни разу мне не позвонила! Как это называется?
– Тебе сказать? – набычилась Верка. – Сейчас я тебе скажу, как это называется!
– Ну, хорошо… Не получился бизнес, денег нет, все ясно… Но почему не позвонить? Она могла бы просто так, по-человечески спросить, как я живу? Ведь я же тоже теперь в разводе, я же тоже осталась одна!
– Я не пойму! – распсиховалась Ксюха неожиданно. – Она там что, застряла? Может, правда, жениха богатого нашла? К свадьбе, что ли, закупается?
Люба из магазина не выходила, во всяком случае мимо нас она не смогла бы никак прошмыгнуть, однако насчет ее свадьбы я сильно сомневалась. Не хотела говорить девчонкам, но вам скажу. Мы с Любой виделись за пару недель до ее появления в магазине. Я заказала у нее торт, мне срочно нужен был большой Наполеон, я не хотела тратить время на поиски кондитерской и заказала Любе. Она мне вынесла его к машине, заходить к ней на чаек не было времени. Она мне показала свои окна на пятом этаже и продуктовый магазинчик у дороги…
– Сюда я сдаю пирожки. Хватает перебиться…
– Молодец.
Я заплатила ей за торт и завела машину. Люба не спешила выходить, она аккуратно сложила денежки в карман и посмотрелась в зеркало.
– Теперь хоть в парикмахерскую схожу, а то совсем на тетку стала похожа. Вся закрутилась с этими погаными пирожками… Разожралась. Сейчас срочно надо маникюрше позвонить. У меня свиданье с одним. Богатенький. Позвал на отдых, в горы. Гостиница крутая, бассейн, джакузи, сауна… Поеду. Надо хоть немножко себя побаловать.
– Жених? – я уточнила.
– Нет, – улыбнулась Люба, – «просто посмотреть». Не подходит он мне.
– Почему?
– Слишком любит себя. Эгоист. Весь холеный, в постели лежит как король. И диктатор страшный. Не говорит, а приказывает. Не спрашивает, что закажем, а говорит: «Закажем это». Нет, я с таким эгоистом жить не смогу ни за какие деньги.
И побежала она наконец-то к себе, к детишкам, в широком халате, похожем на матрас. Маленькая глупая толстушка, мне ее почему-то было жалко. Недолго, совсем недолго, минуты две, пока объезжала разбитый как после бомбежки запущенный двор, я ее пожалела, а потом выбралась на проспект и на первом же светофоре забыла про Любу.
Обманутые вкладчицы допивали кофе и рассматривали витрину вульгарного магазина. После шикарных Веркиных пельменей мы подобрели, нас даже перестала раздражать похабная реклама, мы к ней привыкли, придышались, как к выхлопным газам с дороги. Красотка в купальнике на ярком баннере примелькалась, как старая знакомая на рынке. И купальник ее теперь не казался дешевкой, как на первый взгляд. И слоган этот, давайте повторим его еще раз, проверим, тошнит от него или уже не тошнит… «Люби себя!» И золотые буквы. «Люби себя!» Вас не тошнит? Нет? Хорошо. И меня воротить перестало, я даже согласилась мысленно купить себе что-нибудь, если хоть что-то в этом магазине на меня налезет.
– В конце концов! – махнула Верка и направилась к двери поганого магазина.
Вслед за ней и Зинка откинула челку, схватила Иру за руку. Ксюха пошла первая, растянула улыбочку коммивояжера, с размаху открыла дверь…
Любу мы увидели сразу же. На ней было платье, форменное, в таких же были и другие продавцы. Она заметила нас и убежала в примерочную, там у нее была клиентка, Люба ей что-то подала и с головой нырнула за ширму, нам осталось только смотреть на ее задницу.
– Сидит как влитой, – слышали мы знакомый голосок, – и цена отличная! У нас сегодня дополнительная скидка в честь открытия. Чего ж не взять-то? Для себя любимой? Покупайте! Надо себя немножко побаловать…
Клиентка вышла, такая же непричесанная помпуха под сорокет, как все мы. Женщина была довольна, ей понравилась идея побаловать себя. Люба вышла за ней из укрытия, и проворная Ксюха поймала ее в объятья.
– Люба! Дорогая! Неужели ты на работу устроилась? Что ж не сказала? Что ж ко мне не зашла? Все хорошо у тебя? Заходи! А я смотрю, ты не заходишь, ну, значит, думаю, все хорошо у Любы…
Красная от беготни и злости Верка пошла на кассу к администраторше и на весь зал, на всю ивановскую начала здороваться с коллективом вульгарного магазинчика.
– Девчонки! – улыбалась Верочка. – Соседями будем! Поздравляю вас с открытием! Поздравляю, от сердца, от души поздравляю! Какой у вас хороший коллектив! И наша Люба с вами! Если Люба с вами – будьте спокойны, все получится! Не знаю, как у вас, а вот у Любы все получится! Она мое кафе за месяц разнесла! Угробила мне бизнес и т даже не здоровается… Тварь!
Верка схватила первое, что под руку попало, какие-то акционные трусы с центральной выкладки, растянула их как гармошку и порвала.
– Девушка, не буяньте! – обняла ее Ксюха. – Не кидайтесь трусами, девушка! Пойдем работать, мать! Клиенты ждут. Девчонки, – обратилась она к продавцам магазина, – заходите к нашей Верочке на пельмени!
Ксюха тянула Верку на выход, но та завелась и молчать не могла.
– Вот моя пельменная! Всех, всех жду на обеды! Не бойтесь, заходите кушать! У меня пельмени по-честному, с мясом! Это когда Любка у меня воровала, вот тогда они были без мяса, а сейчас я сама все готовлю! Приходите, девочки! Я вам все расскажу про эту хамку!..
Продавщицы и покупательницы застыли с открытыми ртами. Люба как ни в чем не бывало перекладывала товар.
Верку пришлось уводить, а Ира с Зинкой остались, но решили сделать вид, что Любу не видят. Они смотрели сквозь нее, отбирали себе кое-что примерить. Ира, вы помните, недавно вышла замуж, и мы ее уговорили купить себе красный комплект, он на ней отлично сидел.
– Красный гипюр с твоими черными кудрями – то, что надо. Ира! Красивая ты баба, хватит скромничать, бери красный!
Мы распинались, Ира соглашалась и все равно купила черный. В итоге Зинка выбила на кассе одни носочки и быстро удалилась, а мне пришлось платить за бой посуды, то есть за порванные Веркой трусы. Я заплатила, и заодно купила себе тот самый купальник, из новой коллекции, со стразами.
С какого дуба я его взяла? Не знаю. Меня прельстило, что нашелся мой размер. Обычно я себе белье беру в другом магазине, там, где бретельки надежны, как стропы парашюта, в дешевых магазинах моего размера не бывает, а тут вдруг вынесли, и я купила эту дребедень. Кинула пакет на заднее сиденье и забыла о нем моментально, потому что я думала о пельменях, я все-таки отклянчила у Верки килограмм пельменей для голодного мужа, и когда вернулась домой, побежала быстрее к холодильнику. Потом я вытащили Ксюхины постельные комплекты, потом решила кухню поменять… Про купальник я вспомнила только через две недели, когда сдавала машину в мойку. Дома я его натянула, и оказалось, что все-таки он мне немножко маловат. Точнее, не немножко.