Инспектор Садатоши бесстрастно разворачивается в сторону сотрудника прокуратуры.

Тот, в свою очередь, с таким же точно каменным выражением лица лезет за служебным планшетом:

— Есть такое заявление, — сообщает он через минуту. — Итого, пока только один эпизод.

Они с полицейскими многозначительно переглядываются.

— Ни в чем признаться не хочешь? — с нечитаемым выражением лица спрашивает меня борец с якудзой.

— Даже если и захочу, без моего законного представителя это признание не будет иметь для вас никакой ценности, — в ответ изображаю его же скуку.

— Грамотный мальчик, — говорит общественный обвинитель. — И где тебя только учили.

— У них хорошо отточенны прикладные навыки ухода от ответственности, — плещет ядом со своего места начальник образовательного процесса.

В его голосе явно слышится торжество.

Хм, интересно. А что это был за разговор такой в коридоре по телефону, что он после него вернулся просто просветлевшим?

— Господа правоохранители. — Демонстративно игнорирую горе-педагога. — Если бы я не был знаком лично с уважаемым Садатоши, и если бы по роду занятий своей семьи не был осведомлён о кристальной честности общественного обвинения в нашем муниципалитете, — приложив руку к сердцу, кланяюсь в сторону сотрудника прокуратуры, — я бы сейчас заподозрил в ваших словах, в лучшем случае, вопиющую некомпетентность.

— А в худшем? — весело вскидывается полицейский, выпрямляя спину и чему-то искренне радуясь.

— В худшем случае я бы предположил, что вы выполняете чей-то оговоренный заказ со стороны.

— Не слишком ли круто ты загибаешь? — представитель общественного обвинения по-прежнему выглядит бесстрастным, но глаза его выдают.

— Насколько я понял, вы сейчас выступали с предположением. Я позволил себе ответить ровно такой же гипотетической, умозрительной, сослагательной конструкцией.

— Поясни свою мысль, — Садатоши обращается ко мне, но при этом хлопает коллегу по спине, останавливая какую-то его фразу.

— А с какой целью вы хотите пришить мне травму Сэя Нагано? У кого-либо из вас есть медицинское образование? — смотрю по очереди на правоохранителей.

— Вопросы здесь… — начинает сотрудник прокуратуры…

— … задают все, кому не лень, — заканчиваю фразу за него, возможно, невежливо перебивая. — Потому что вы начали с того, что это не процессуальное общение. А неформальное и, так сказать, нейтральное. Эта ваша вводная в силе? Или вы берёте те свои слова обратно?

— Так, заявляю официально. — Садатоши хлопает себя ладонями по коленям, привлекая резким звуком всеобщее внимание. — Девятое бюро токийского департамента полиции обособляется в дознании. Мы будем давать оценку случившемуся независимо, самостоятельно. — Он немного думает, затем добавляет. — В том числе, правовую оценку. Масахиро, поясни, пожалуйста, свою последнюю мысль насчет медицины. Ты же явно хотел что-то сказать ещё?

— Сколько видов кровоизлияний в мозг вы знаете? — вежливо смотрю только на инспектора полиции, игнорируя всех остальных.

Исходя из служебной принадлежности, Садатоши изображает всё ту же непоколебимую отстранённость. На самом деле, я вижу, он в гораздо большей степени испытывает любопытство.

Не нужно иметь семи пядей во лбу и четырёх десятков лет за спиной, чтобы понять: тот, кому с тобой интересно, вовсе необязательно считает тебя виноватым.

К тому же, он только что открыто заявил о том, что дистанцируется от прокуратуры. Кстати, насколько я понял местное законодательство, в случае судебного разбирательства, и его, и прокурорские выводы рассматриваются судом параллельно.

— Не знаю ни одного, — с лёгким сердцем отвечает борец с якудзой.

— Остальных не спрашиваю… начнем с того, что лично я, школьник, на своём уровне задал бы вопрос. О каком именно кровоизлиянии мы говорим? Кровоизлияние в мозг? Или субарахноидальное?

— Второе — это какое? — несмотря на предвзятую позицию, сотрудник прокуратуры задает правильные вопросы.

— Субарахноидальное кровоизлияние, оно же САК — это кровоизлияние в субарахноидальное пространство. В полость между паутинной и мягкой мозговыми оболочками. Может произойти как принудительно, так и спонтанно. Обычно — вследствие разрыва артериальной аневризмы, или в результате черепно-мозговой травмы. — Даю короткую справку по памяти.

Представитель общественного обвинения многозначительно двигает бровью.

Кавасима начинает победоносно ерзать на своём стуле.

— А кровоизлияние в мозг? — подает голос полицейский.

— Внутримозговое кровоизлияние — это, соответственно, кровоизлияние в вещество головного мозга, обусловленное разрывом патологически изменённых стенок церебральных сосудов или… дальше неважно. — Осекаюсь, потому что ориентируюсь на реакцию слушателей. — Лично для меня является принципиальным вопросом: какой именно тип это болячки приключился с моим одноклассником?

— А это важно? — словно подыгрывает инспектор девятого бюро.

— Да. Если речь идёт о САК, то здесь может быть уместным говорить о моём участии. В том случае, если будет предъявлена какая-то запись нашей драки, — абсолютно не забочусь об этикете и указываю пальцем в сторону преподавателя. — Потому что без такой записи, извините…

— Что эта запись поменяет? — сотрудник прокуратуры как будто тоже включается в игру.

— А вы на ней просто увидите меня рядом с теми, на кого я, по мнению некоторых присутствующих, бросился с кулаками.

Кавасима, словно в замедленной съемке, хлопает в ладоши.

Зачем с победоносным видом выбивает дробь по клавиатуре — и чертыхается.

Потому что разбитый монитор ему не помощник.

Смазав эффект своего выступления, он вооружается смартфоном и через несколько секунд на его настенный большой экран выводится явный фрагмент какой-то записи.

— О, это я, — я действительно узнаю себя.

А в следующем кадре моё изображение действительно бросается первым с кулаками на собеседников.

— Могу с разных ракурсов показать, — вбивает гвоздь в мою будущую судьбу Кавасима. Лучащийся искренней и неподдельной радостью. — У нас хорошая система псевдоинтеллекта. На основании реальной записи, может показать с разных точек.

— Покажите с уровня моих глаз пожалуйста, — не поворачиваясь, прошу его со своего места.

Он меня игнорирует, потому мою просьбу повторяет уже полицейский.

— А так гораздо интереснее, — с этими словами подхожу к экрану и прикладываю к нему обе ладони.

Ребро левой упирается в мою виртуальную макушку, а правая отчеркивает рост одного из физкультурников.

— Вы согласны, что на каждого из этих жлобов, чтобы уравновесить вес, нужно минимум полтора таких, как я? — обращаюсь к борцу с якудзой.

— Да, они ощутимо больше. Как минимум, в размерах, — быстро оговаривается полицейский, продолжая фонить любопытством. — А есть ведь ещё и подготовка, согласен?

Он не говорит прямо о том, что видел меня с красноволосой в спортзале. Но явно это подразумевает.

— Во-первых, Сэй Нагано ростом не ниже, чем они, — замечаю. — Во-вторых, давайте поговорим о подготовке. Мой одноклассник, якобы пострадавший от моего кулака мало не до смерти, имеет черный пояс по каратэ. Я не знаю, первый это дан или второй. В любом случае, в сравнении со мной у него — подавляющее преимущество.

— А ты не спортсмен? — задумчиво спрашивает представитель общественного обвинения.

Он отобрал смартфон у начальника образовательного процесса и раз за разом прокручивает запись по кругу.

— А на что похоже то, что вы видите? — отвечать вопросом на вопрос невежливо, но иногда приходится.

Как говорится, правильно поставленный вопрос — это власть. Как минимум, в беседе.

Отвечая на вопрос вопросом, ты эту самую власть но время перехватываешь.

— Похоже на деревенского олуха, который решил посоревноваться с профессиональным бойцом, — недолго думая, заявляет правоохранитель.

— Ну видите, вы сами себе и ответили, — пожимаю плечами. — Сколько у меня, деревенского олуха, шансов против боевого первого дана? Или даже вообще второго?

— Я бы сказал, что ни одного, — озадаченно отвечает он. — Если бы не то, чем всё закончилось. — Он остановил воспроизведение на том месте, где мой одноклассник падает в собственные рвотные массы.

— Знаете, меня так и подмывает сказать, что мои законные представители будут с минуты на минуту, — красноречиво сжимаю губы в узкую полоску. — Но могу и прокомментировать.

— Сделай одолжение, — врезается Садатоши. — Ты сейчас так себя ведёшь, как-будто видишь в происходящем что-то такое, чего не вижу я.

— Либо понимаешь что-то, что от нас ускользает, — присоединяется к нему сотрудник прокуратуры.

— Внутримозговые кровоизлияния, насколько известно мне, очень редко происходят вследствие удара в голову, — поясняю то, что знал в мои поздние годы абсолютно любой боксёр, начиная с первого разряда.

До наступления периода всеобщей медицинской грамотности, чтобы нормально тянуть тренировочные процессы в сборной, мне приходилось учить немало теории.

Позже, уже руководя кафедрой, я кое-какие специализированные знания углубил, получив доступ к медицинской статистике по всей стране.

Информация — вещь такая. Чем больше её возраст, тем больше она обесценивается.

Я уже давно закончил выступать, когда уровень функциональной образованности в боксе, даже на уровне сборных областей, вырос колоссально.

— А есть ещё те самые субарахноидальные кровоизлияния, — напоминаю. — Вот там как раз от изрядного удара в голову такое вполне случиться могло.

— Слушай, а что тебя в этой ситуации радует? — неожиданно напрягается полицейский инспектор. — Ты только что сам сформулировал, что по второму типу кровоизлияний это вполне может быть твоя работа. Если это оно.

— Если это оно, если твой одноклассник не придёт в себя, ты надолго сядешь. — Оптимистично влезает представитель общественного обвинения. — Я бы тоже послушал, что тебя так веселит.

— Ну, во-первых, на уровне моих личных ощущений, о втором типе речь не идёт, — киваю на картинку на экране. — А во-вторых, что вы знаете об укреплении сосудистой ткани? В частности, внутри черепа? Извините, сейчас не буду перечислять все типы тканей в голове.

— Продолжай, — недовольно роняет Садатоши. — Перед кем ты тут умника корчишь?

— В общем, мой одноклассник — мастер каратэ. Помимо прочего, это означает специальную закалку его тела в течение многих лет. — Я действительно подучил теорию по вопросу, поэтому чувствую себя уверенно. — Под закалкой тела конкретно в его стиле, мы понимаем не только твёрдые кулак, локти и что там ещё… Это, в том числе, укрепление именно сосудов головного мозга.

— А откуда же тогда взялось это кровоизлияние? — полицейский отобрал у коллеги смартфон преподавателя и ещё два раза прокрутил запись. Уже по собственной инициативе.

— Аневризма, — пожимаю плечами. — Если она у него была, то вероятность, что порвалась именно она — более семидесяти процентов. Вообще-то, зная Сэя лично, я бы дал все девяносто пять.

— Откуда такая точность? — недовольно морщится представитель прокуратуры.

— А он меня очень долго бил предыдущие годы, — охотно подсказываю. — При всех. День за днем, год за годом. А я безуспешно пытался огрызаться. Ну, до последнего времени — безуспешно. И о закалке его тела у меня своё особое мнение. Скажем, он ей не пренебрегал. А парень он добросовестный; соответственно, и голова у него тоже набита. В хорошем смысле этого слова.

— Необходима экспертиза, — словно каким-то своим мыслям, с моим словам кивает общественный обвинитель.

Я только молча хлопаю в ладоши.

— С этого надо было начинать, — добавляю через четверть минуты всеобщего молчания. — Я тоже согласен с тем, что даже намекать на мою вину до того, как вы сами заикнулись об экспертизе, было некорректным. Вы согласны, что это элемент давление на несовершеннолетнего? На предварительном этапе, ещё до расследования?

— Ты меня в чём-то обвиняешь? — сотрудник прокуратуры всем видам излучает эмоциональный холод и бесстрастие.

— Да, — буднично киваю ему в ответ. — Я не знаю, что стоит за вашей позицией. Но жена моего отца сейчас поднимается к нам по лестнице. Насколько знаю, юрист от родителей тоже вместе с ней.

— А сколько жён у твоего отца? — не к месту проявляет профессиональное любопытство Садатоши.

— Две… Возвращаясь к теме вашей добросовестности, — поднимаю взгляд на второго правоохранителя и уже не отвожу. — Я усматриваю вашу прямую заинтересованность либо в оговоре меня, либо в необъективной квалификации случившегося.

Мой собеседник краснеет, но ничего не говорит.

— Это достаточно серьезное заявление, — в неловкую паузу врезается полицейский.

— А у нас, если мне не изменяет память, о процессуальных действиях речи пока не идет. Мы же просто разговариваем? Сейчас появятся мои взрослые — и они уже вам озвучат официальную позицию моей семьи. Кстати, господин инспектор, — обращаюсь к Садатоши. — А что говорит ваш опыт на тему того, когда клоп типа меня бросается на пятерых здоровяков? Один из которых к тому же — дан по каратэ?

— Мой опыт говорит, что и клоп может оказаться непрост, — дипломатично уклоняется от прямого ответа полицейский. — Но ты явно на что-то намекаешь, насколько я успел тебя узнать. Развивайся.

— А я бы сейчас очень хотел задать вопрос господину начальнику образовательного процесса. А почему вы нам показываете только фрагмент записи? Во-первых, где звуковая дорожка к ней? Аудио там не менее важно, чем видео. Во-вторых, а где запись абсолютно с этих же камер, но на полчаса раньше?