Любить в Эрике всех женщин мира было легко. Она была очень женщина, 999 пробы (я бы даже сказал тысячной). Ни одной черты, которые принято считать «мужскими». То же самое, правда, она говорила про меня — но с упреком: мол, ну нельзя быть до такой степени мужчиной. А мне очень нравилось, что она до такой степени женщина. С замечательно выраженными сильными чертами этого пола и мило редуцированными слабыми.

Сейчас расскажу про это, но сначала хочу обратиться к читательницам-феминисткам, которые поморщились на мой ольдскульный гендерный детерминизм.

Дорогие феминистки, я всецело с вами, когда речь идет о женских правах в обществе и на работе. Но за тех из вас, кто отстаивает свои права даже в браке, мне тревожно. Тревожно, что у вас никогда не будет настоящей любви. Потому что настоящая любовь не меряется объемом прав и не высчитывает, кто кого эксплуатирует. Я был счастлив, когда Эрика меня эксплуатировала. А она была счастлива, когда я эксплуатировал ее. Мы оба были эксплуататоры.

Так про женское.

Я очень его люблю.

Эрика обладала полным комплектом классических женских пристрастий и непоследовательностей.

Любила делать покупки и наряжаться, обустраивать дом, получать подарки; не признавала справедливости и объективности — всегда была предвзята и субъективна: если кого-то любила, то любила, а если нет — то нет, и по не всегда понятным мне причинам. Обожала сплетничать с подругами. Должен сказать, что я очень люблю смотреть, как сплетничают женщины. Не слушать, а именно смотреть. Это оживление, этот мечтательный блеск в глазах!

Эрика сплетничает с подругами Варей и Леной, а я любуюсь и фотографирую.

В один из самых последних дней я вывез Эрику из больницы на коляске прокатиться по чудесному лондонскому району Марлибон. Она купила несколько платьев и двое солнечных очков. Это был последний счастливый день моей жизни.

И платья и очки, не использованные, потом отправились в чэрити.

Про силу.

Я давно понял, что мужчины сильнее женщин только с виду. Или когда надо поднять что-нибудь тяжелое.

Рядом с Эрикой было очень легко чувствовать себя храбрецом, потому что она боялась всякой нестрашной чепухи. Темноты, быстрой езды, тесных помещений, неопасной живности.

Однажды в нашей первой, маленькой квартире рано утром по полу пробежала мышка, и Эрика с воплем соскочила с кровати, запрыгнула с ногами на стол и долго сидела там голая, пока я гонялся за ужасным монстром.

До визга пугалась тараканов. А самым страшным зверем для нее почему-то были ночные мотыльки. Летом по вечерам, десятилетие за десятилетием, я бился с ночными чешуекрылыми.

Зато вещей по-настоящему страшных, от которых затрясется любой мачо, Эрика не боялась. Зубного врача — да. Тяжелых операций (а их в общей сложности было семь) — нет. Летать на самолете — да. Принимать решения, круто меняющие всю жизнь, — нет.

И ее совершенно невозможно было сбить с цели, которую она считала важной. Никакими препятствиями и неудачами. Скорее это я был склонен сказать: да ладно, не получается так не получается, видно не судьба. Когда у меня совершенно не продавались мои первые книги — ни первая, ни вторая, ни третья, ни четвертая, — я замалодушествовал, я был готов бросить это занятие. «Я тебе брошу», — сказала Эрика. Впрочем, про это я еще расскажу.

После первого онкологического испытания, в девяносто третьем году, врачи сказали Эрике, что она не сможет полноценно пользоваться правой рукой — при тогдашней отечественной хирургии ей искромсали бок и мышцы.

Каждый день, превозмогая боль, она час, два, три делала упражнения. Медленно, трудно перебирала пальцами по дверной раме все выше и выше, прибавляя по сантиметру, по полсантиметра. И через полгода мы снова играли в теннис.

А сейчас она вплоть до самой последней недели, когда стало уже совсем невыносимо, упрямо отказывалась от морфия. Говорила: времени осталось мало, хочу быть с тобой, а не уплывать.

Давайте я лучше не расскажу, а покажу, что такое настоящая сила.

При помощи картинок.

Когда стало ясно, что будет «тяжелая химия» и клиника выдала нам длинный список побочных эффектов, которые то ли будут, то ли нет, Эрика сказала мне, заледеневшему от ужаса, что существует способ, помогающий перенести это испытание. Называется «арт-терапия».

И стала делать маски. Каждую посвящала очередному сеансу. Всего сеансов было девять.

Как она рисовала, я уже показывал. И ждал от масок примерно такого же художественного уровня. Но я ошибся.

Эрика купила в супермаркете белые картонные заготовки по три евро штука, краски, всякие мелкие штуковины. И принялась за работу.

Так появился цикл