— Он ни за что не расскажет, в какой группе играл, — говорит коллега на пересменке. — Медсестры думают, что он был настоящей звездой.

Мы делаем обход, он сдает мне смену. Палата 2 — ждем УЗИ, вероятнее всего, камни в желчном пузыре. Палата 4 — женщина 88 лет, госпитализирована с пневмонией. Я спрашиваю, получает ли она антибиотики. Ответ положительный. И так далее. На ходу я помечаю всю необходимую информацию.

В палате 6 коллега остановился перед занавеской.

— Он здесь.

Затем, вместо того, чтобы дать краткие сведения и пойти дальше, как мы делали до этого, коллега отодвинул занавеску.

— Это доктор, который меня сменяет, — сказал он пациенту, — я хотел представить вас.

Мужчина с кожей золотисто-коричневого цвета, светлыми волосами до плеч и пронзительными голубыми глазами посмотрел на меня и улыбнулся своими идеально-белыми зубами. Он был небольшого роста, понял я. Голубые радужки контрастировали на желтом фоне его склер. Я мог видеть пульс на его шее. Он протянул горячую тонкую руку, и я пожал ее.

— Приятно познакомиться, — сказал я. — Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, дайте мне знать.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Если вас не затруднит, я попрошу пару кубиков льда.

— Расскажи мне, что узнаешь, — сказал коллега, выходя из палаты.

Через несколько минут я принес пациенту чашку льда. И вот началась светская беседа: «Как вы себя чувствуете? Когда все это началось? Хотели бы вы, чтобы вас реанимировали, если что-то пойдет не так? В какой группе вы играли?»

— Я бы не хотел об этом говорить, если можно. Это было очень давно, — он отвел взгляд.

— В восьмидесятых?

Неохотно кивнул. Момент упущен.

— За это я и расплачиваюсь, — сказал пациент.

— На каком инструменте вы играли? — я знал, что должен перевести тему.

— Гитара, — ответил мужчина, — в основном ритм, иногда соло.

У него был слабый акцент. Британец или австралиец. Сосуд на шее пульсировал. Когда мужчина повернул голову, я заметил, как на свету вспыхнула крошечная бриллиантовая сережка.

Пациент говорил, а я представлял его молодым, на сцене, перед толпой, поднявшей зажигалки в темноте клуба. Я внимательно посмотрел на него, чтобы окончательно убедиться, что лицо мне не знакомо.

Резиденты по большей части в 1980-х были еще детьми, но я все равно спросил их на всякий случай.

— Видели того парня? Не знаете, в какой группе он играл?

Один за другим, они будто ненароком заглянули в палату.

— Как насчет Journey?

— Да нет же. Определенно не Journey. Плюс они были американцами.

Мы обсудили это и с коллегой.

— Определенно не кантри, — сказал он. — Но и не хэви-метал. Поп-рок, я сказал бы. Вы поискали его в интернете?

— Ничего не нашли по имени, — ответил я. — Но он мог играть под псевдонимом. Он не хочет об этом говорить.

Коллега провел в палате 6 намного больше времени, чем у других. Я мог видеть, как он отвечает на вопросы, пожимает руку пациенту, улыбается, что-то показывает жестами резиденту.

— Узнал? — спросил я коллегу по возвращению.

— Мне он тоже не говорит, — ответил тот. — Возможно, медсестры что-нибудь да выведают. Я дам знать, чуть что. Впрочем, он выглядит знакомым, тебе не кажется?

Я навещал этого больного несколько раз за смену. Его значимость выросла в разы. Я посмотрел его анализы и тщательно ввел их в компьютер. Я снова позвонил медсестре и спросил, когда будет готова его кровать. Все это время мужчина лежал неподвижно, под капельницей с физиологическим раствором и антибиотиками, без жалоб. Его сине-желтые глаза смотрели в потолок.

Через несколько часов к этой загадочной звезде пришла пожилая женщина. Когда я вошел в палату, она стояла рядом с кроватью и держала пациента за руку. Я с некоторым удивлением спросил, кто она такая.

— Я его мать, — ответила женщина.

Я не ожидал такого поворота, не думал, что к рок-звездам приходят мамы. Конечно, у них бывают дети, обычно их много. Но мамы? Уж точно не такие: пожилая женщина мигала сквозь толстые очки и сжимала сумочку. Она была крошечной, метра полтора ростом, тоже худой. Когда женщина посмотрела на меня, я обнаружил в ней сходство с сыном.

— О, — произнес я, — ну, что ж, мы можем поговорить наедине?

Она похлопала сына по руке и последовала за мной по коридору.

Я задавал стандартные вопросы: сколько алкоголя употребляет ее сын, живет ли он один, есть ли что-то, что он мне не говорил. Наконец, я спросил ее, в какой группе он играл.

Женщина вздохнула.

— Сын играл в парочке групп очень давно, — протянула она. — Но он никогда не был рок-звездой. Ему просто нравится так говорить. Он считает, что люди тогда относятся к нему немного лучше.

— Вы имеете в виду, что он врет?

— Ну… — она опустила глаза, — он преувеличивает.

— Значит, он не британец?

Она покачала головой.

— Мой мальчик — хороший сын, — женщина будто начала оправдываться. — Он всегда был добр ко мне.

— Извините, — ответил я, приходя в себя. Но было слишком поздно: я чувствовал себя и обманутым, и глупым одновременно.

Конечно, это была мечта жизни пациента, но эта мысль пришла ко мне позже.

— Он не рок-звезда, — сказал я, наконец, резиденту. — Он просто говорит так, потому что люди начинают относиться к нему лучше.

— Ну, — она оторвалась от компьютера, — это ведь работает?

Он хорошо знал людей. Мы принесли ему лед, внимательно выслушали все его вопросы и ответили на каждый из них по очереди. Он был таким же, как и все остальные, ничем не отличался от пациентов, которые лежали вокруг, или ждали в холле, или лежали на носилках.

Затем настал мой черед сдавать смену.

— Терминальная стадия заболевания печени, — сказал я, когда мы подошли к палате 6. — Не подлежит трансплантации. Лихорадка.

— Антибиотики? — спросила коллега, делая заметки.

— Да, — ответил я, — он их уже получает.