12. Влюбиться в Апрель

Тишина в реанимации особенная.

В ней писк мониторов и шепот аппаратов искусственной вентиляции легких борются за жизни.

Пахнет здесь антисептиком, тревогой и последней надеждой.

Аврора жива. Пока еще спит, но жива. Волосы рассыпались золотом по подушке, глаза закрыты. Трубки оплели все ее тело, помогая выздоравливать и дышать.

Она такая хрупкая сейчас, что горло сдавливает от боли и страха.

– Не знаю, с чего начать. Наверное, нужно хоть раз попробовать с правды? – спрашиваю сам у себя и решаюсь аккуратно, чтобы не потревожить, взять крохотную руку Авроры в свою.

Тоненькие пальчики совсем не сопротивляются. На побледневшей коже выступили синеватые вены. Они стали похожи на дорожные развязки, по которым мчится пульс.

– Я испугался. До чертиков испугался. Того, что почувствовал к тебе. С тобой. Только один раз в своей жизни у меня было что-то подобное.

Пальцы начинают дрожать. Сцепляю их в замок. Дыхание рвется, будто не хватает кислорода.

– Та девушка. Она умерла. С тех пор я просто существую. Не живу, понимаешь? И вот появляешься ты. За шкирку вытаскиваешь меня в эту самую жизнь и заставляешь чувствовать. Снова. Меня напугало это до чертиков. Показалось, что проще отпугнуть тебя, чем снова потерять. И вот ты здесь. И, кажется, по моей вине.

Страх потери вцепился в мою душу острыми когтями и не отпускает. Вина жжет грудь раскаленным железом, не позволяя спокойно дышать. А еще глубокое, почти первобытное желание защитить, уберечь, не дать никому причинить боль.

– Сам не знаю, что с этим теперь делать. Просто хотел, чтобы ты знала правду. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Но мне без тебя уже никак.

Я готов разорвать любого, кто посмеет приблизиться к ней с недобрыми намерениями.

Даже если этот кто-то – я сам.

– Так и знала, что найду здесь тебя, —в палате появляется сестра. – Ну что, попался ты? – кивает на Аврору.

– Юль, тебе работать не нужно?

– Да я как раз и…

– Пришла надо мной поиздеваться. Я понял. Иди лесом уже, пока не послал куда подальше.

– Люба, хватит огрызаться, – на ее вечноцветущем лице, проявляются следы усталости. – Не одному тебе больно. Я, между прочим, тогда потеряла сестру. И это задело меня не меньше твоего. Но не веду себя как ущемленный мудак! – злится, срывается на крик. Но оглядываясь, вспоминая, где находится, успокаивается.

Одергивает форму, разглаживает несуществующие заломы на ткани, поправляет стетоскоп.

Ее слова попадают в цель. Перед глазами на мгновение темнеет. Сглатываю вязкую горечь.

– Почему хранителем после смерти стала ты, а не она?

Юля умерла через год после Анны. Ее забрала та же болезнь.

Я тогда каждый день пил, не просыхая. Испробовал все возможные способы покончить с собой, но смерть ко мне и близко не подходила.

Увидев Юлю в рядах месяцев даже протрезвел быстрее обычного. Подошел с вопросами, но она не отвечала. Вела себя как беспардонная сука.

А сейчас передо мной просто уставшая женщина. Она шарит по карманам в поисках сигарет, но осекается.

Усаживается на стул напротив и прячет лицо в руках.

– Ты не хуже меня знаешь, как достается эта работа. Вечная жизнь не может быть наградой. Вокруг нас все меняется. Люди умирают. Я просто не позволила уходу Анны разрушить себя. Посвятила свою новую жизнь спасению людей. Это все, что я могу сделать в память о ней, – разводит руками, демонстрируя палату.

Эта клиника – ее главное детище. Пять корпусов по семь этажей. Здесь есть все для того, чтобы легко появиться на этот свет, попрощаться с близкими навсегда и это прощание отсрочить по максимуму.

Июль всегда был щедрым, плодородным месяцем. И Юля стала идеальным его отражением.

– Но Анну не спасла, – горько усмехаюсь.

– Я тогда еще была обычным человеком. Ее не смог спасти даже ты, будучи хранителем. Ее никто не смог бы спасти.

– Февраль смог спасти свою Маргариту!

– Февраль смог. Но Анна… Люба, как ты до сих не понимаешь? Она не была твоей истинной.

– Это здесь при чём?! – закипаю.

– Любомир, оглянись. Оглянись, включи мозги и хорошенько уже подумай, почему ты здесь, – показывает пальцем на Аврору. – Да, много лет назад у тебя перегорели пробки. Ты съехал с катушек, отключил все чувства и запустил программу самоуничтожения. Но пора собраться. Кажется, это очевидно уже всем, кроме тебя!

Смотрю на сестру не догоняя к чему она клонит. Сердце бьет пульсом в виски, а ладони становятся влажными от волнения.

– Не опоздал? – сбивая с мысли, как всегда с понтами в виде светящихся искр, в палате появляется Июнь.

– А этот пасечник что здесь делает?!

– Я фермер! – отмахивается июнь.

– Колхозник, говорю же, – Юля закатывает глаза.

Они почти близнецы, но собачатся каждый раз при встрече как последний. Хрен знает, что между ними случилось, влезать я не планирую. Просто сейчас их склоки очень не вовремя.

– Цветок папоротника принес, – отодвигая сестру с пути, делает шаг ко мне и достает огненный цветок из-за пазухи. – Ты только аккуратнее…

Тепло от цветка ощущается даже на расстоянии. По коже пробегает волна мурашек. Волоски становятся дыбом.

– Люба, ты дурак? – переходит на визг Юля. – Какой нахрен папоротник?! Девочке нужны антибиотики, витаминки и сон. ВСЕ. Пневмонию успешно лечат уже сотню лет! Святая инквизиция, достался же девке истинный!

Юля, как профессиональный боксер прописывает мне апперкот. Такой удар, нацеленный точно в подбородок, подбрасывает тебя в воздух, избавляет от парочки лишних зубов и со стопроцентной гарантией отправляет в нокаут.

Только вот вместо сна, мне выдают бесконечное падение в бездну. Че-е-ерт, отключиться сейчас было бы очень кстати.

– Что? – переспрашиваю. Хлопаю глазами, не до конца понимая смысл сказанного.

Но питомец июня снова вмешивается в происходящее. Цветок папоротника вживую я вижу в первый раз, но то, как его огненные лепестки начинают расползаться лианами и тянуться ко всем людям явно не к добру.

– Да убери ты его! – Юля от отчаяния топает ножкой. – Сейчас одна половина больницы выиграет в лотерею, а вторая начнет рожать!

– Ну раз тебе не нужен, Майе отнесу, – поглаживает огненные лианы, словно успокаивая июнь. Они медленно заползают к нему за пазуху и сворачиваются там клубочком.

– А у нее что случилось? – спрашиваем одновременно с Юлей.

Но тут для меня исчезает все в палате, кроме нежных пальчиков в моей руке. Потому что мониторы Авроры, словно разозлившись, начинают нервно попискивать.

Юля бросается к кровати. Ее движения отточены и уверены. Проверяет показания приборов, поправляет капельницу, что-то, дополнительно туда впрыскивая и быстро записывая в карту. Ее глаза сосредоточены, но в них читается облегчение.

– Так. А теперь все вон.

– Но…

– Я же сказала: антибиотики, витаминки и сон, а не скандалы и ругань.

Выходя в коридор, мы все трое натыкаемся на грозного вида техничку. Кажется, сейчас начнет отчитывать, что мы тут шляемся по помытому, но эта зараза такими мелочами не занимается.

– Вы двое, – показывает на разнояйцевых. – Испарились. Вам отдельное наказание, – мне же свалить она не позволяет. Долго сверлит взглядом поверх очков на шнурке, которые сползли на кончик носа. – Цветок папоротника? Так зацепила?

– Сама все знаешь. Зачётный прикид, кстати, – издеваюсь.

– Знаю, – растягивая уголки губ, сверкает золотым зубом. – О чем хочешь попросить тоже.

– Когда сама пишешь сценарий, сложно не знать всех поворотов сюжета.

– Это слишком скучно. Я просто извилистая дорога. Куда поедет машина зависит от водителя. Ты меня долго звал. Я пришла. Скажи чего хочешь.

В этот момент осознаю, что внутри меня что-то окончательно изменилось. Сломалось и срослось заново. Правильно.

Дрожь проходит сквозь все тело, но это не страх. Это решимость.

– Уволь меня.

– Слабак.

– Пусть.

Порой мы встречаем людей, но вместо счастья становимся наркоманами. Аврора – мой самый сильный наркотик. Я зависим от ее улыбки, от того, как она морщит нос, когда смеется, от ее запаха и звука ее голоса.

Я не хочу это больше терять. Я не хочу дарить ей боль вечной жизни.

Любовь нельзя вычислить и сбить на подлете. Она пробьет любые стены, только бы достичь цели.

И я больше не хочу говорить ей "стоп". Хочу сказать "да" всему, что она принесет.