Пётр.

Я готовился к этому свиданию, как к высадке на чужую планету. Дважды вымыл фургон, хотя он и так блестел, трижды поменял рубашку, ругаясь на Сеньку, который смотрел на меня из аквариума с выражением немого осуждения. Всё должно было быть идеально. Потому что Тамара заслуживала идеального. Не просто прогулки, не просто слов – а настоящего, красивого жеста, от которого у неё забьётся сердце. Так, как оно билось у меня каждый раз, когда я видел её.

Я заехал за ней, когда солнце уже начало клониться к закату, крася небо в персиковый и золотой. Она вышла в лёгком платье цвета слоновой кости, с распущенными чёрными кудрями, и у меня перехватило дыхание. Я сунул ей букет – простые полевые цветы, потому что розы она и так видела каждый день у колодца.

– Ты всё-таки устроил это, – сказала она, пряча улыбку в лепестках.

– А ты сомневалась? – я хмыкнул, открывая перед ней дверцу.

Общественный сад встретил нас тишиной и ароматом роз. Настоящее розовое царство: аллеи, увитые плетистыми сортами, клумбы, похожие на шёлковые ковры, старые фонари, которые уже начинали зажигаться в сгущающихся сумерках. Мы шли медленно, и я то и дело ловил её взгляд – она смотрела вокруг с таким же восхищением, как тогда, у колодца, когда я сказал, что розы зацветут.

– Здесь красиво, – прошептала она, останавливаясь у одной из арок.

– Это ещё не всё, – я взял её за руку и повёл дальше, туда, где за поворотом открывалась небольшая круглая беседка, увитая алыми розами. – Вот. Я хотел, чтобы ты увидела это место. Оно напоминает мне тебя.

Она повернулась ко мне, в её светлых глазах отразились огоньки фонарей.

– Розы? – переспросила она с лёгкой улыбкой.

– Нет, – я покачал головой, делая шаг ближе. – Красота. Сила. И то, как они цепляются за жизнь, несмотря ни на что.

Она замерла, губы женщины дрогнули. Я взял её за вторую руку, и теперь мы стояли друг напротив друга, как тогда, у колодца, но уже без страха, без прошлого, которое давило на плечи.

– Тамара, – произнёс я тихо. – Я знаю, что не самый красивый, не самый богатый, не самый умный. Но я люблю тебя. Так, как не любил никого и никогда. И мне не нужно ничего, кроме того, чтобы быть рядом. Готовить тебе кофе по утрам, чинить калитку, спасать птенцов и смотреть, как ты улыбаешься. Если ты позволишь.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах блестят слёзы – но не от боли, а от счастья. Она прикусила губу, качнула головой, и вдруг рассмеялась – тихо, прерывисто, будто не веря.

– Ты невозможный, – сказала она, в голосе её было столько нежности, что моё сердце задрожало внутри. – Младше меня на двенадцать лет, а говоришь так, будто прожил сто.

– С тобой я и правда чувствую, что прожил сто, – улыбнулся я. – И все сто – ждал тебя.

Она высвободила руки, обвила мою шею, притянула к себе и, привстав на цыпочки, поцеловала. На этот раз – сама. Глубоко, искренне, не скрывая ничего. И я ответил ей, прижимая к себе так, будто боялся, что она растворится в этом розовом саду, как мираж.

Над нами шумели розы, пахло вечером и любовью, и я вдруг подумал, что вот он – тот самый момент, ради которого стоило пройти всё: и армию, и работу в чужом саду, и разбитых гномов, и долгие годы одиночества. Потому что теперь я держал в руках своё счастье. И не собирался отпускать.

– Я люблю тебя, – прошептал я ей в губы, когда мы наконец отстранились.

– И я тебя, – ответила она, глядя мне в глаза.

Я улыбнулся, коснулся лбом её лба и закрыл глаза.

Конец.