Глава 14

Глава 14

Тамара.

Я проснулась с лёгкой, почти забытой за годы улыбкой на губах. Ещё не открыв глаза, я уже знала, что день будет другим. Потянулась, как кошка, и, не сдержавшись, тихо рассмеялась в подушку. Впервые за долгое время мне было не страшно начинать утро.

Пётр приехал раньше обычного. Я услышала шум его фургона, ещё когда стояла у плиты, заваривая кофе. Сердце подпрыгнуло, и я поймала себя на том, что приглаживаю волосы и кусаю губы, как девчонка перед свиданием. Вчерашний поцелуй всё ещё горел на губах, и я боялась, что при встрече не смогу смотреть ему в глаза. Но когда он вышел из машины с неизменной лёгкой улыбкой, я вдруг поняла, что смущаться нечего.

– Доброе утро, – сказал он, подходя к крыльцу.

– Доброе, – ответила я, протягивая ему кружку. – Кофе?

Он кивнул, и мы постояли так, облокотившись о перила, глядя, как солнце поднимается над старыми яблонями. Я чувствовала его плечо рядом – тёплое, надёжное, и от этого становилось удивительно спокойно.

– Пойду проверю розы, – сказал он, допив кофе. – И яблони заодно. Хочу убедиться, что гнездо, которое я видел, цело.

Я пошла с ним. Мы двигались по дорожке медленно, не торопясь, и я ловила себя на том, что наши локти то и дело соприкасаются. В саду было тихо, только птицы щебетали в кронах. И вдруг Пётр остановился, присел на корточки у подножия старой яблони.

– Тамара, иди сюда, – позвал он негромко.

Я подошла и ахнула. На земле, среди травы, сидел маленький птенец – серый, взъерошенный, с приоткрытым жёлтым клювом. Он выглядел испуганным. Я присела рядом, боясь дышать.

– Выпал, – прошептала я. – Бедный.

Пётр осторожно раздвинул листья над нами и показал на гнездо, свитое в развилке ветвей.

– Я его ещё в первый день заметил. Специально не трогал, даже ветку не срезал, чтобы не потревожить. А он, видно, решил, что пора учиться летать.

Я посмотрела на птенца, потом на Петра. В его серых глазах была такая бережность, такая забота, что у меня защемило в груди. Он не просто садовник, он – человек, который видит жизнь даже в самых незаметных её проявлениях.

– Надо вернуть его, – сказала я. – Но как?

– Есть у меня одна идея, – он выпрямился, огляделся и притащил старую деревянную лестницу, что стояла у сарая. – Держи.

Он осторожно взял птенца в ладони. Тот пискнул, но не сопротивлялся. Пётр поднялся по лестнице, раздвинул ветки и аккуратно посадил малыша обратно в гнездо. Я стояла внизу, придерживая лестницу, и смотрела, как бережно двигаются его руки. В этот момент он казался мне невероятно красивым – не внешней красотой, а той, что идёт изнутри.

Когда он спустился, я не удержалась и взяла его за руку.

– Ты удивительный, – сказала тихо.

Он смутился, отвёл взгляд, но руку не убрал.

– Это просто птенец, – пробормотал он, краснея.

– Нет, – покачала я головой. – Это ты. Всё, что ты делаешь, – с любовью. Даже к тем, кто не может отблагодарить.

Он посмотрел на меня с нежностью.

– У меня дома рыбка есть, – вдруг сказал мужчина, словно оправдываясь. – Петушок. Сенька. Я его в зоомагазине пожалел, он там в тесном стакане сидел. Теперь живёт у меня на столе. Правда, недавно я ему чуть на стекло масло не намазал, он до сих пор обижается.

Я прыснула со смеху, представив эту картину: суровый садовник с маслёнкой и недовольный петушок, раздувающий плавники.

– Ты и с рыбкой находишь общий язык, – сказала я, всё ещё улыбаясь. – Это о многом говорит.

– О чём? – спросил он, шагнув ближе.

– О том, что ты не умеешь иначе, – ответила я, глядя ему в глаза. – Ты ко всему живому – с сердцем.

Он молчал, а потом медленно, словно давая мне время отстраниться, наклонился и поцеловал меня. На этот раз поцелуй был глубже, настойчивее, но всё равно полон нежности. Его ладонь легла на мою щёку, большая, тёплая, шершавая от работы, и я прикрыла глаза, растворяясь в этом моменте.

Когда мы оторвались друг от друга, я не сдержала улыбки.

– Кажется, у нас теперь общий сад, птенец и рыбка, – прошептала я.

Он тихо засмеялся, прижимаясь лбом к моему лбу.