За чертой города, на холме над Влтавой, откуда Прага лежала как на ладони, Тарик Аль-Фахри смотрел, как гаснет паутина мира. Он стоял здесь с рассвета, с той минуты, когда нити, натянутые к городу, все разом дрогнули и ослабли, и он понял, что мальчик вошёл. Потом, ближе к полудню, по паутине прошла волна другого рода. Не натяжение и не дрожь, а перестройка, как будто всю снасть мира перевязали по новой схеме за один удар сердца. А потом началось то, ради чего он прожил жизнь, и выглядело это совсем не так, как он представлял сорок лет.

Нити гасли. Тихо, по одной, как гаснут окна в засыпающем городе. Их свет стекал вниз, к земле, и рассеивался, как рассеивается дыхание на морозе. Одна. Десять. Сто. Тысяча.

— Что ты видишь? — спросила Амели. Она стояла рядом, глядя на город обычными глазами, которым не было видно ничего, кроме крыш и реки. — Тарик, рассказывай всё.

— Гаснут, — ответил Тарик. — По всему миру, Амели. Я вижу отсюда только европейскую часть, но она вся в тёмных прогалинах, и прогалины растут. Души освобождают по очереди, по именам. И они уходят. — Он помолчал. — Не все. Некоторые остаются. Я не знаю почему. Может, ждут кого-то. Может, хотят увидеть решения своих живущих предков.

Амели молчала. Века войны стояли между ними и городом, и вся эта война заканчивалась сейчас без единого звука, работой невидимого регистратора, спрашивающего имена.

— Мы проиграли? — спросила Амели ровно. — Ты понимаешь это, Тарик? Великий Разрыв не состоялся. Форма стоит, как и прежде. Пост никто не упростил. «Тот, кто считает», получил свою пробу и ушёл удовлетворённый. Всё, с чем мы воевали, — цело. — Она сжала кулаки. — И почему тогда я стою здесь и не могу…

— Да, мы проиграли войну, но выиграли то, ради чего она велась, — согласился Тарик. — Это разные вещи, Амели. Самые разные на свете. — Он смотрел на гаснущую снасть, и голос у него был голосом человека, сдающего оружие после годов окопов. — Мы хотели снести тюрьму. А мальчик спросил заключённых. Оказалось, второе было нужнее, и никто из нас, взрослых, воюющих, правых, не догадался, что можно просто спросить. Культ распущен с этого часа. Я объявлю хранителям вечером… — он усмехнулся и тут же замолчал на полуслове, как замолкают от удара.

Над дальним краем горизонта, там, где нити уходили на юг, на Каир, гасло целое созвездие. Он знал эти нити наизусть. Сорок лет они были первым, что он видел, открывая глаза, и последним перед сном. Род Аль-Фахри. Прадед, умерший за двадцать лет до его рождения. Прапрабабка со старой фотографии. Все, кто стоял в стенах, все, чью кровь он нёс и чей плен оплачивал войной. За ней ещё, ещё, тихо, по одной, как свечи после праздника.

Тарик Аль-Фахри опустился на траву. Опустился, как опускаются, когда держаться больше незачем и не за что, и смотрел, подняв лицо, как уходит на волю души его семьи. Он не плакал. Это придёт позже, в Каире, у могилы, а сейчас в нём было только огромное, во весь горизонт, окончание.

— Уходят? — тихо спросила Амели.

— Уходят. — Голос был ровный. — Все.

Амели стояла над ним, глядя на город, которого не видела, и вдруг спросила то, о чём молчала много лет, с самой вербовки:

— Тарик. А ты можешь… найти нить моего сына? Если я скажу имя. Ему было бы сейчас тридцать два.

Тарик поднял голову. Посмотрел на женщину с усталым лицом, столько лет державшую его войну своими руками, и снова переключился на нити. Он искал долго по гаснущим созвездиям, по прогалинам, по чёрным озёрам, где нитей уже не было.

— Как звали? — спросил он.

— Люка́, — назвала его имя Амели. — Запись должна быть… тысячу девятисот девяносто шестого года. Марсель.

Тарик нашёл нить. Она стояла ещё не обработанная. Вероятно, очередь шла от старых записей к новым, и до этого года было ещё далеко. Он смотрел на неё и произнёс единственное, что имел право сказать и что было сейчас правдой:

— Его очередь придёт, Амели. Сегодня, завтра, через месяц. К нему придут. — Он помолчал. — Хочешь, подождём здесь? Я скажу тебе, когда до него дойдёт очередь. Я теперь всё равно безработный.

Амели ничего не ответила. Она села на траву рядом с ним. Начальник разведки распущенного культа и его последний «видящий». Они остались смотреть на город. Он — на гаснущую сеть нитей, она — на крыши и реку. И где-то между крыш, невидимый обоим, шёл по Праге в сторону вокзала никем не помнимый старик в вязаном кардигане, насвистывая мотив, который через неделю будут насвистывать оба, не зная откуда.