— Не первая, — повторил Лоренцо и медленно, по-стариковски опустился на стул мимо края.

— Давайте попробуем разобраться с тем, что мы сейчас имеем. — Антон загибал пальцы, и голос его набирал ту скорость, с какой он когда-то читал вслух родословные, где сходился узор. — «Она сделана, а сделанное можно разъять» — мы читали это как некое пророчество о будущем. Это не пророчество, Лоренцо. Возможно, это прецедент, и прежнюю уже «разбирали». Может, не одну. Рента, которую она платит наверх, — не дань. Это условие содержания. Аудит, которого она боится, не просто гипотеза Вайднера. Она видела своими глазами, чем кончается ревизия для не сведшей баланс, — или пришла на место той, что не свела. — Он положил ладонь на карандашный лист. — И мой сын видел во сне, как она прячется и слушает наверх. Пару дней назад Адам спросил: «От кого прячутся такие большие?» Вот ответ, записанный кровью в тысяча пятьсот девяносто первом и похороненный в ту же ночь. Она прячется от того, кто считает.

Лоренцо сидел, глядя на залитую чернилами строку, пережившую четырнадцать магистров.

— Допросчик понял, что записал, — наконец произнёс он тихо. — И решил, что ордену хватит трёх фраз. Что четвёртую людям знать нельзя.

— Или нельзя было оставлять там, где её найдут, — предположил Антон. — Подумай, всё, что орден записывает, рано или поздно читают люди «с нитями». Он не прятал знание от людей, Лоренцо. Он прятал его от Формы. Знание о том, что кто-то внизу узнал о существовании «не первой». — Антон бережно закрыл тетрадь. — И если я прав, то этой ночью мы совершили самое опасное из возможного. Мы нашли информацию, которую сотни лет держали под чернилами. Теперь вопрос только один — успеем ли мы распорядиться ею раньше, чем наверху…

За дверью хранилища коротко, дважды, кашлянул Бартоломео.

* * *

В девять сорок в гостевом крыле появился Росси. Он пришел официально в полной форме с документами в руках. За его спиной в коридоре маячили двое из людей коллегии.

— Месье Леван. Мадам. — Он говорил громко, для маячивших. — Мне поручено уведомить вас о решении коллегии относительно временной опеки над вашим несовершеннолетним сыном Адамом. Исполнение возложено на меня. — Пауза. — К исполнению я приступлю немедленно по получении надлежаще оформленного приказа.

— А этот… разве оформлен ненадлежаще? — спросил Антон, глядя на папку.

— Этот подписан коллегией из трёх, — скорбно констатировал Росси. — Между тем пункт четырнадцатый устава внутренней службы требует для действий в отношении несовершеннолетних санкции опекунской комиссии с поимённым составом, утверждённым протоколом. Протокола о составе комиссии в приказе нет. Я запросил. — Он посмотрел Антону в глаза — впервые за всю сцену, одну секунду, и за эту секунду прояснилось всё. — Канцелярия обещала подготовить к вечеру. Раньше вечерней смены караула, полагаю, никак. Бюрократия, месье Леван. Прошу простить. Честь имею.

Он козырнул и вышел. Солдат старой школы решил поднять против тысячелетней машины единственное оружие, против которого у неё не существовало защиты — её собственный устав.

— До вечерней смены? — переспросила Агата, когда дверь закрылась. Она уже стояла у шкафа, и руки её делали то, что умели. Три сумки, большая, средняя и маленькая с динозавром уже наполнялись вещами. — Он рассказал это только нам, да? Не им.

— Нам, — ответил Антон. — У нас время до вечерней смены караула. Потом он исполнит приказ потому, что, если не исполнит он, пришлют того, кто исполнит хуже.

Семейный совет собрался в третий раз за историю семьи Леван и продлился короче всех. Адам сидел за столом и слушал родителей так, как слушал всегда с этой своей пугающей взрослой аккуратностью внимания. Когда Антон закончил, сын кивнул, как кивают докладчику, и, наконец, решился:

— Хорошо, что сегодня. Я как раз хотел вам сказать. Пора.

— Пора — что? — тихо спросила Агата.

— Всё. — Адам положил ладонь на стол. — Идти туда и делать. Я вчера не досказал про сон, мам, ты испугалась, и я оставил кусочек в ящике. Досказываю. — Он поднял глаза, и Антон увидел в них полное спокойствие. — Шаги наверху стали ближе. Не так, как когда сосед ходит, а как когда сосед останавливается у двери. Она не слушает. Она… — он поискал слово, — она почти дослушала. Папа, понимаешь? Как ты, когда дочитываешь страницу и уже держишь пальцы, чтобы перевернуть. Когда большие заканчивают слушать, они начинают отвечать. Я не знаю, что будет, когда Она ответит. Поэтому надо успеть до.

— Ты понимаешь, о чём просишь, — уточнил Антон не вопросом. Они давно не задавали друг другу вопросов, на которые знали ответ.

— Я не прошу, пап. — Адам продолжил мягко, почти виновато. — Я ставлю в известность. Как взрослый взрослых. Вы сами дали мне место за столом, помнишь? — Он придвинул свой лист и взял карандаш. — Я пойду туда, где Она живёт, и поговорю с ней по-настоящему. Не во сне, где она сильнее. Только теперь я знаю то, чего не знал в храме. — Он начал выводить печатные буквы, старательно, высунув кончик языка, как обычный первоклассник за прописью. — Я знаю, что Она тоже боится. С теми, кто боится, можно договариваться. Вы с мамой всегда так делаете. Когда я боюсь, вы со мной договариваетесь.

Агата отвернулась к сумкам.

— Пап. — Адам не поднимал головы от листа. — А как пишется «Витторио»? Два «т»?

Антон почувствовал, как у него холодеет затылок.

— Зачем тебе?

— Мне надо обязательно оставить письмо. — Сын выводил буквы ровно, по линейке своего невидимого внутреннего транспортира. — Человеку, который придёт сюда вечером, когда нас уже не будет. Невежливо уходить и ничего не оставить. Он же точно за мной придёт, а меня нет. И потом, — Адам на секунду остановился и посмотрел в окно, туда, где сменялся караул, — ему нужно кое-что узнать до того, как он досчитает. Он считает, как я. Только он давно ошибся в одном месте и теперь всё время получает неправильный ответ. Так бывает. Одна ошибка в начале и вся башня стоит криво, а ты не понимаешь почему.

— Откуда ты знаешь, как он считает? — спросила Агата от шкафа, очень ровно.

— Я слышал его один раз, в коридоре, когда мы приехали. Он разговаривал с дядей Росси. — Адам вернулся к буквам. — У него голос человека, который проверяет сдачу, даже когда покупает не он.

Антон и Агата посмотрели друг на друга поверх головы сына долгим взглядом людей, которым больше не нужно договаривать, — и Антон продиктовал:

— Два «т». В-и-т-т-о-р-и-о.

Уходить решили в четырнадцать десять, потому что в четырнадцать ноль-ноль по всему палаццо зазвонили внутренние телефоны, и коридоры наполнились шагами. Плановая фумигация архивных фондов. Регламентная процедура, объявленная главным архивистом по праву, которое никто не догадался у него отнять до передачи дел, требующая на время обработки присутствия всего караула периметра у архивных ярусов. Тысячелетние бумаги охраняются в этом доме строже людей. Бартоломео потом, говорят, стоял внизу и дирижировал переносом коробок с видом полководца.

А через двор, к служебным воротам, в это самое время шли четверо: полковник в форме, женщина, мужчина с портфелем и мальчик с рюкзаком-динозавром. У ворот дежурил один человек вместо троих. Росси показал ему старый, ещё не аннулированный приказ о «плановом медицинском сопровождении несовершеннолетнего», подписанный ещё Лоренцо датой позапрошлой недели.

— Плановый осмотр, — уведомил Росси скучным голосом. — Вернёмся к шести.

Дежурный посмотрел на бумагу, на полковника, на ребёнка. Адам, не дожидаясь вопроса, показал ему язык. Дежурный хмыкнул и открыл ворота.

«Так вот как, — подумала Агата, переступая порог тысячелетней крепости, — не подкопом и не штурмом, а скучной бумагой, высунутым языком и стариком, который знает, что бумаги в этом доме любят больше людей».

Рим встретил их обыкновенным днём. Мотороллеры, туристы, запах кофе и разогретого камня. Но для Агаты он казался минным полем. Она теперь знала, что каждый встречный может быть окном, через которое может посмотреть Она. Первое побуждение — убежать, пригнув голову. Марко, встретивший их за углом у серого минивэна, объяснил почему это плохая идея:

— Ни в коем случае не прятаться. Таких людей видно за милю. А наша с вами задача, чтобы на нас не смотрели вообще. Скучная семья, скучная машина, скучный маршрут. Ссорьтесь о дороге, мадам. Ничто так не отводит глаза, как чужая семейная ссора о дороге.

И Агата сорок минут, до самой окружной, честно пилила мужа за то, что он опять не туда свернул, а Антон честно огрызался, и это выглядело лучшей ссорой их брака. Адам сидел сзади, между Марко и сумками, и смотрел в окно, пересчитывая что-то или кого-то на улице. Она видела в зеркале его шевелящиеся губы. Спустя некоторое время он перестал считать и произнёс:

— Мам. А мы вернёмся за Бартоломео и дядей Лоренцо?

— Вернёмся, — ответила Агата раньше, чем успела подумать, можно ли такое обещать.

— Хорошо. Я записал их в свой список. — Он серьёзно погладил свой рюкзак, где между сменкой и пластырем лежал лист. — У меня там уже четверо.

Она не спросила, кто четвёртый. Она боялась, что знает, и боялась, что не знает.

За окружной, на парковке у придорожного ресторана, среди фур и пыльных легковушек, стоял ещё один скучный автомобиль. Возле него, не глядя в их сторону, пил кофе из бумажного стаканчика мужчина, в чертах лица которого угадывались сицилийские мотивы. Увидев их минивэн, он не помахал и не улыбнулся, а просто открыл заднюю дверь своей машины и встал так, как встают люди, полжизни прикрывавшие чужие посадки. Пересаживались молча, быстро и по науке. Сумки, ребёнок, взрослые, четырнадцать секунд. Уже в машине, когда парковка ушла назад, мужчина посмотрел в зеркало заднего вида на Адама и произнес единственную фразу за первые сто километров:

— Синьор Карло передает вам свои наилучшие пожелания.

— Я рад принять их, — ответил Антон.

Агата смотрела на дорогу, бегущую навстречу, и ловила себя на странном. Впервые за год ей не хотелось оглянуться. Позади остался самый защищённый дом Европы. Вперед их уносила неизвестная машина, уносила на войну, которой не было имени. И впервые за год её сын ехал туда, куда решил сам.

* * *

Витторио Скарпа вошёл в гостевое крыло в восемнадцать двадцать, со сформированной опекунской комиссией и надлежаще оформленным протоколом о её составе. Крыло выглядело пустым. Не брошенным, а именно пустым по-настоящему. Кровати заправлены, полотенца сложены, посуда вымыта и составлена в сушилку. Семья Леван ушла так, как уходят вежливые гости, не оставив хозяевам никакого беспорядка. Скарпа стоял посреди гостиной и «читал» эту чистоту, как умеет «читать» любой финансовый баланс. Побег готовили не в панике и провели по регламенту, которого он не видел, и это было хуже всего.

Комиссия за его спиной составляла акт. Дознание он провёл ещё с порога, в уме, за четырнадцать секунд. Фумигация — Бартоломео, формально безупречно, девяносто два года, что с него возьмёшь, периметр — Росси, приказ с действующей датой и подписью, которая утром ещё считалась легитимной. Сам полковник уже написал рапорт о «выявленном факте злоупотребления доверием» и приложил запрос о собственном служебном несоответствии. Опытный солдат прикрылся уставом с обеих сторон, как бронещитами. Наказывать было некого — и можно было всех. Однако это не вернуло бы ничего.

Он прошёл по комнатам один. Детская комната, где жил мальчик, была приведена в порядок лучше всех. Стол пуст, конструктор увезён, покрывало натянуто без единой складки с той нечеловеческой аккуратностью, с какой застилают постели дети определённого склада. Письмо лежало на подоконнике, придавленное от сквозняка одинаковыми камешками. Четыре штуки, по размеру, от большого к маленькому. Лист вырван из школьной тетради. Печатные буквы, ровные, по невидимой линейке.

'ДЯДЯ ВИТТОРИО.

Я НЕ ПРЯЧУСЬ. Я ПОШЁЛ ПЕРВЫМ, ПОТОМУ ЧТО ТАК ЧЕСТНЕЕ. ВЫ ЖЕ ШЛИ ЗА МНОЙ, А ТЕПЕРЬ НЕ НАДО, Я САМ.

И ЕЩЁ. ВЫ СЧИТАЕТЕ НЕПРАВИЛЬНО. ВЫ ОШИБЛИСЬ ОДИН РАЗ, ДАВНО, В САМОМ НАЧАЛЕ, И ТЕПЕРЬ ВСЯ БАШНЯ КРИВАЯ, А ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО КРИВОЙ ПОЛ.

ПЕРЕСЧИТАЙТЕ СНАЧАЛА.

АДАМ ЛЕВАН, 7 ЛЕТ'

Скарпа прочёл письмо дважды. Потом, распустив комиссию, сел на детскую кровать, чего не делал никогда и нигде, и прочёл письмо в третий раз.

Семь лет. Ребёнок, слышавший его голос один раз в коридоре, оставил ему не дерзость и не страх. Он оставил ему рабочую записку. Ревизорскую. «Вы ошиблись один раз, давно, в самом начале». Так пишут аудиторы, обнаружившие системную ошибку в отчётности за прошлые периоды. Пишут без злорадства, по существу, с рекомендацией.

«Пересчитайте сначала».

Витторио Скарпа сорок лет не совершал ошибок в расчётах. Эту аксиому он знал о себе твёрдо. Знал даже тверже своего имени. Он аккуратно сложил лист вчетверо, убрал его во внутренний карман и отметил про себя с холодным неудовольствием, что рука, кладущая письмо, задержалась на клапане кармана на полсекунды дольше нужного. Потом он запустил машину. Розыск по дюжине стран, ориентировки, ресурсы коллегии и ресурсы собственные, сотни человек, не задающих вопросов. Машина запускалась тяжело. Беглецов вели профессионалы, след рвался трижды, но машина запускалась. Витторио умел это лучше всех живущих.

В полночь он отложил бумаги и стал ждать. Часы за спиной тикали.

Он ждал до половины первого. Потом — до часу. Однако тиканье так и стояло в кабинете. Стояло ровное, механическое, безразличное. Так звучало тиканье обычных часов, каким оно было всю его жизнь до этих месяцев и каким, оказывается, он успел разучиться его слышать. Тишина не пришла ни в час, ни в два. «Контрагент» не вышел на связь.

Впервые.

Скарпа сидел в пустом кабинете, прямой, безупречный, с детским письмом во внутреннем кармане, и слушал, как идут часы. Где-то там, в стороне, которой нет на картах, та, что восемь месяцев поставляла ему сведения точно и в срок, сейчас переключила своё внимание на что-то настолько большое, что казначей с его взысканием перестал помещаться в её расписание. Или она больше не нуждалась в нём. Эта ровная, просчитанная мысль пришла естественно и от этого особенно неприятно. Инструменты, которые больше не нужны, не уведомляют, их просто перестают доставать из ящика.

«Вы считаете неправильно. Пересчитайте сначала».

Часы тикали. В три пятнадцать Витторио Скарпа сделал то, чего не делал сорок лет. Он достал из нижнего ящика свой ежедневник, открыл его на первой странице, где выцветшими чернилами были записаны цифры и даты давно закрытых, давно сведённых, давно похороненных счетов, и начал считать сначала.

* * *

Тарик не спал в эту ночь, и его бессонница была рабочей. С полудня защищённый канал хранителей без остановки принимал доклады, и к трём часам их лежало перед ним сотни, из тридцати стран, и все они, разными словами, на разных языках, сообщали одно и то же.

Первое — наступила тишина.

Каир. Старик, сорок лет слышавший Её присутствие над семейными могилами, как слышат гул трансформатора, доложил, что гул смолк. Лима. Женщина-хранительница, ведущая счёт предложениям в квартале целителей, доложила о том, что за сутки Форма не ответила ни разу. Ни одной сделки, ни одного тихого голоса у постели умирающего, ни одного «что ты отдашь?» на всей учтённой территории. Впервые за девятьсот лет наблюдений касса не отвечала никому. Нищий в Маниле мог сегодня молить о чуде над умирающей дочерью сколько угодно, окошко не открывалось.

И второе — паутина. Нити, висевшие над миром всю его жизнь, провисшие, сонные, вздрагивающие только при сделках, этой ночью натянулись. Натянулись туго все до одной, как такелаж перед штормом. Он смотрел на это уже час и всё не мог привыкнуть. Все они, миллиарды нитей от миллиардов должников, «натянулись» в одну сторону. Не к узлам, не к старым храмам, а куда-то за горизонт, в одну-единственную точку, как стрелки компасов, разом увидевшие настоящий север.

— Неужели она прячется? — проговорила Амели шепотом. — Собирает себя в одно место, как предупреждал мальчик. Может, это хорошо для нас? Пока она занята собой, она не занята им.

— Нет, Амели. — Тарик не отвернулся от окна. Его голос прозвучал таким же самым образом, как он когда-то отдал приказ «начинайте» для деревни Бан Нонг Кхай. — Прячутся тихо, а она закрыла «кассу» по всему миру при живых должниках и открытых счетах. Так не прячутся. — Он положил ладонь на стекло, поверх натянутых нитей мира. — «Касса» закрывается не на ночь. «Касса» закрывается на переучёт.