Самолёт приземлился в аэропорту Мюнхена в половине одиннадцатого утра. Антон Леван вышел из салона в серое дождливое баварское утро и подумал, что погода следует за ним из Варшавы через всю Европу. Сара Кениг уже ждала у выхода из терминала, стояла возле стойки проката автомобилей в строгом сером плаще, с кожаной сумкой через плечо. Увидев Антона, Сара коротко кивнула.
— Вовремя, — произнесла она по-английски. — Машина готова. До Грюнвальда час езды.
Они не обнимались, не здоровались за руку. За полгода совместной работы установилась определенная уважительная и профессиональная дистанция.
Антон бросил сумку на заднее сиденье арендованного «Ауди» и сел на пассажирское место. Сара завела двигатель, вывела машину из парковки. Первые пятнадцать минут ехали молча.
Автобан, мокрый асфальт, стеклоочистители мерно скребли по стеклу. За окном проплывали придорожные деревья, щиты с рекламой, серые кубы складских комплексов. Антон смотрел в окно, но видел не баварский пейзаж, а лицо Агаты прошлым утром. Жена не спала, когда он собирал вещи в четыре утра. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок.
— Сколько будешь? — спросила она тихо.
— Три дня. Может, четыре.
— Опасно?
— Просто интервью. Обычный разговор.
Жена ничего не ответила, но, когда он наклонился поцеловать ее на прощание, она обняла крепче обычного и дольше…
— У тебя такое же лицо было вчера, — заметила Сара Кениг, не отрывая глаз от дороги.
Леван вздрогнул, вернувшись в настоящее.
— Что?
— Когда мы разбирали отчёт по телефону, ты отвечал правильно, но был… где-то еще.
— Просто устал, — ответил Антон.
— Конечно, — согласилась Сара, просто приняв к сведению.
Несколько минут ехали молча.
Потом она добавила:
— Твой сын скоро в школу, если не ошибаюсь?
Антон удивился, поскольку они редко говорили о личном.
— Да. В сентябре.
— Значит, треть его жизни ты работал с орденом.
Это не вопрос, просто констатация. Но Антон поймал себя на мысли, что не задумывался об этом раньше. Адам родился в одном мире, а вырос в другом, где отец иногда уезжал на несколько дней, приходил уставший, говорил по телефону на непонятных языках.
Сын вообще помнит меня другим?
Сара словно услышала невысказанный вопрос, кивнула, возвращая внимание дороге, больше ничего не сказала. Но между ними что-то сдвинулось. Незаметно. Как будто граница профессиональной дистанции стала чуть более проницаемой.
Мюнхен приближался. Справа показались первые жилые районы: аккуратные баварские дома с черепичными крышами, ухоженные газоны.
— В последнем отчёте я добавила раздел, — обронила Сара как бы между прочим. — О временных интервалах между событиями. Лоренце его не прокомментировал.
Антон вспомнил. Таблица с датами. Тридцать лет плюс-минус два года между обращениями и ценами. Сара выделила это красным.
— Возможно, Санти посчитал это избыточным, — осторожно отметил он.
— Возможно, — эхом откликнулась Сара.
Возникла пауза.
— Хотя точность в плюс-минус два года для социальных процессов… необычна. Я знаю, что люди не работают как часы.
Антон промолчал.
Сара продолжила, словно размышляя вслух:
— Три года я рассматриваю и классифицирую эти случаи как психологические феномены, самосбывающиеся пророчества или коллективную травму, которая передается через поколения.
Она замолкла, потом добавила тише:
— Но иногда мне кажется, что я объясняю не то, что вижу реально, а то, что должна видеть с точки зрения ордена.
Антон посмотрел на нее внимательнее. Кениг по-прежнему смотрела на дорогу, лицо спокойное, профессиональное. Но в этой фразе прозвучало признание. Не жалоба. Не требование. Просто признание, мол, я вижу больше, чем мне позволяют называть.
Леван вспомнил свои первые месяцы работы с орденом, как читал древние тексты и пытался совместить их с рациональным мышлением и как ночами не мог уснуть, потому что реальность расползалась по швам.
А Сара Кениг?
Она одна. Без поддержки. Три года собирает данные, которые не складываются в картину мира, которой ее учили. И молчит. Работает. Анализирует.
Но долго ли она выдержит?
— Элиза фон Тальхайм, — перебил Антон, меняя тему. — Как ты думаешь, она понимает причинно-следственные связи?
Сара приняла смену направления разговора без возражений.
— Большинство людей видят только среднюю часть цепи. Я имею в виду решение, которое они непосредственно принимают. А не то, что к нему привело, и не то, что последует за ним.
— А она?
— Она умная женщина, построила успешную компанию с нуля. Такие люди обычно не верят в случайности. Вопрос в том, готова ли она увидеть всю цепь.
Антон кивнул.
Хороший вопрос и применимый не только к Элизе.
Он посмотрел на Сару. Кениг вела машину уверенно, спокойно. Но он видел напряжение в плечах. Едва заметное. Усталость не физическую, а скорее ментальную. Усталость от работы вслепую и от паттернов, которые не имеют названия. Она готова, может быть, не к полному знанию. Не сейчас. Но к следующему шагу, точно. Он мысленно отметил, что обязательно поговорит с отцом Лоренце по возвращении. Сара Кениг слишком ценна, чтобы оставаться просто внешним консультантом. Она думает системно, видит связи широко. И главное — не паникует перед неизвестным. И, может быть, в критической ситуации Кениг станет не просто аналитиком, а союзником.
Машина остановилась на светофоре. Антон посмотрел на коллегу.
— Сара, прежде чем мы войдем… Есть кое-что, что ты должна знать.
Кениг повернулась к нему.
— То, что мы исследуем, — это не просто паттерны поведения. Не коллективная травма. Не самосбывающиеся пророчества.
Пауза. Светофор переключился на зеленый, но Сара не тронулась с места.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Я догадывалась давно. Просто ждала, когда ты скажешь это вслух.
Антон кивнул и почему-то не удивился.
— Форма. Так это называется. И Элиза фон Тальхайм, скорее всего, к ней обращалась.
Сара включила передачу.
— Тогда поехали. Расскажешь детали после.
Машина свернула с автобана, поехала по городским улицам. Мюнхен через свои старинные фасады, готические шпили церквей, широкие проспекты с трамвайными путями выглядел красиво даже в дождь. Они быстро проехали мимо Мариенплац с готической ратушей, Фрауенкирхе с характерными луковичными куполами. Местами им иногда встречались редкие туристы под зонтами или местные велосипедисты в дождевиках.
Через двадцать минут пейзаж изменился. Меньше туристов, больше респектабельности. Старые деньги. Старые семьи.
— Грюнвальд, — сообщила Сара. — Здесь живет старая мюнхенская аристократия или то, что от нее осталось.
Она свернула на тихую улицу. Деревья по обеим сторонам, особняки за высокими заборами, ухоженные газоны.
— Элиза выкупила родовой дом обратно три года назад, — добавила Сара. — После того как ее бизнес начал приносить высокий доход семье.
— Символично, — заметил Антон. — Вернуться к корням.
— Или к источнику, — тихо добавила Сара.
Антон посмотрел на нее. Сара не развила мысль, но он понял. Старые дома хранят старые вещи: книги, записи, инструкции.
Машина остановилась у кованых ворот с табличкой: Von Thalheim. Сара нажала кнопку домофона.
Несколько секунд тишины, потом откликнулся женский голос:
— Ja?
— Доктор Кениг и господин Леван. Нас ожидают.
— Einen Moment.
Ворота медленно открылись, и Сара въехала на территорию.
Особняк Тальхаймов из темного камня выглядел внушительно. Высотой в три этажа, с высокими окнами в пол. Чувство ухоженности диссонировало с какой-то тяжестью на душе. Бросился в глаза старый дуб у входа, корни которого уходили в землю глубже фундамента.
Антон вышел из машины и почувствовал легкое давление, как будто воздух стал чуть плотнее. Почувствовал не сразу, не явно. Почувствовал след, эхо чего-то, что здесь произошло. Он знал это чувство, встречал его шесть лет назад, когда стоял в комнате для ожидающих в роддоме Варшавы, когда готовился к собственному выбору.
Форма недавно побывала здесь.
Леван посмотрел на дом. Окна темные, несмотря на пасмурный день. Тяжёлые шторы, словно внутри скрывались не от дождя, а от чего-то еще.
— Антон? — Сара уже стояла у крыльца, смотрела на него. — Всё в порядке?
Он кивнул, пошел к дому, стараясь не показывать, что чувствует. Ощущение не проходило, усиливалось с каждым шагом.
Кто-то здесь обращался к Форме и открывал эту запретную дверь. И дверь, однажды открытая, не закрывается полностью. Остается щель. Тонкая трещина. И через эту трещину что-то просачивается. Невидимое. Неслышимое, но ощутимое.
Дверь особняка открылась. На пороге стояла женщина в строгом деловом костюме. Волосы собраны в пучок, лицо без макияжа, под глазами темные круги.
Элиза фон Тальхайм.
Она смотрела на них. В ее взгляде затаилась настороженность и усталость. Глубокая, въевшаяся.
— Доктор Кениг? — спросила она по-немецки.
— Да. А это мой коллега, доктор Леван.
Элиза перевела взгляд на Антона, задержала на секунду дольше необходимого.
Антон почувствовал, как что-то щелкнуло. Узнавание. Один человек, прошедший через Форму, узнаёт другого. Не сознательно. Инстинктивно чувствуя немое родство.
«Мы оба знаем, — подумал он. — Вопрос: насколько глубоко».
— Проходите, — пригласила Элиза, отступая. — Только вытрите ноги. Дождь.
Они вошли. Внутри темно. Тяжёлые шторы пропускали мало света. Прихожая — темное дерево, старинная мебель, картины в массивных рамах. Портреты предков.
— Пройдемте в гостиную, — указала Элиза.
Хозяйка повела их по коридору. Антон шел, оглядываясь. Дом ухожен, но атмосфера… застойная, как в месте, где воздух не циркулирует и время остановилось.
Гостиная оказалась просторной, но мрачной. Высокие потолки, неработающий камин, кожаные кресла. На стенах — еще портреты. Мужчины в париках восемнадцатого века. Женщины в кринолинах. Суровые лица.
— Присаживайтесь, — Элиза указала на кресла. — Чай? Кофе?
— Кофе, спасибо, — ответила Сара.
— Мне тоже, — добавил Антон.
Элиза кивнула, вышла.
Сара огляделась, понизила голос:
— Мрачное место.
— Старый дом, — тихо пояснил Антон.
Но это не только в доме, это витало в воздухе. Ощущение, что стены помнят, что здесь происходило нечто, оставившее отпечаток.
Элиза вернулась с подносом. Три чашки кофе, сахар, сливки. Поставила на низкий столик, села напротив.
— Итак, вы изучаете семейные архивы, — предположила она.
Голос ровный, но Антон слышал напряжение. Она защищалась, еще не знала от чего, но инстинктивно чувствовала угрозу.
Антон и Сара обменялись взглядами.
Время начинать.
Антон взял чашку кофе, сделал глоток. Горячо. Крепко. Элиза не экономила на зернах.
— Спасибо, что согласились нас принять, — начала Сара мягко. — Мы понимаем, что у вас напряженный график.
Элиза кивнула, но не расслабилась, сидела прямо, руки на коленях, пальцы сцеплены. Антон видел белые костяшки. Напряжение.
— Вы предупредили по телефону, что изучаете связи между европейскими семьями, — напомнила Элиза. — Мой род действительно связан с родом Хольштайн через бабушку по материнской линии. Но я не знаю деталей. Эти связи потерялись поколения назад.
— Но архивы остались? — спросила Сара.
— Частично. Когда я выкупила дом, нашла старые бумаги на чердаке. Письма, дневники. Ничего особенного.
— Могли бы мы взглянуть?
Элиза колебалась. Антон видел, как она обдумывала, искала причину отказать, но не находила достаточно веской.
— Конечно, — подтвердила она наконец. — Но сначала мне хотелось бы понять… Зачем именно это вам нужно? Какова практическая ценность для вашего исследования?
Сара начала было отвечать заготовленную фразу про базу данных межсемейных связей, но Антон ее перебил:
— Фрау Тальхайм, мы не совсем те, за кого себя выдаем.
Элиза застыла. Сара бросила на Антона удивленный взгляд, но промолчала.
— Мы не просто историки, — продолжил Антон спокойно. — Мы представляем организацию, которая… отслеживает определенные паттерны в поведении старинных семей.
— Паттерны? — голос Элизы стал настороженным.
Антон достал из внутреннего кармана пиджака сложенный листок. Развернул. Положил на столик между ними.
Фотография. Страница из старинной книги. На странице — символ. Круг с точкой в центре, два луча, расходящихся к краям.
Элиза посмотрела на изображение и побледнела. Не сразу — медленно, как будто кровь отливала волнами. Руки, лежавшие на коленях, задрожали.
— Откуда у вас это? — прошептала она.
— Из архивов, — тихо пояснил Антон. — Архивов Хольштайнов. Ваших предков. И еще дюжины других родов.
Леван сделал паузу.
— Этот символ повторяется везде. Вместе с записями о… договорах.
Тишина. Только тиканье старинных часов на каминной полке. Элиза не отрывала взгляда от символа.
— Вы… знаете, — выдохнула она. Не вопрос. Констатация.
— Да, — кивнул Антон.
Элиза закрыла глаза, несколько секунд сидела неподвижно, потом медленно выдохнула и открыла глаза.
— Кто вы? Полиция? Какая-то… религиозная организация?
— Ни то, ни другое, — парировал Антон. — Мы просто хотим понять, что произошло. И, возможно, помочь.
— Помочь? — в голосе Элизы прозвучала горечь. — Уже поздно для помощи.
— Почему вы так думаете?
Элиза не ответила, встала резко, подошла к окну. Стояла спиной к ним, глядя на дождь за стеклом.
— Вы не должны были приходить, — произнесла она тихо. — Некоторые вещи лучше оставить в прошлом.
Доктор Леван тоже встал, подошел ближе, но не слишком — оставил дистанцию.
— Фрау Тальхайм, — попытался успокоить он мягко. — Я знаю, что вы чувствуете. Потому что я был на вашем месте.
Она обернулась, посмотрела на него. В ее глазах застыл вопрос.
— Моя семья, — продолжил Антон, — обращалась к Форме на протяжении четырех веков. Я узнал об этом шесть лет назад, когда пришло время платить цену.
Элиза смотрела на него, не мигая.
— Цену?.. И что вы сделали?
— Я выбрал третий путь. Я не заплатил и не переложил долг на сына. Мне удалось найти другой выход.
Леван сделал паузу.
— Это самое сложное решение в моей жизни, однако я его принял.
Хозяйка медленно вернулась к креслу, села. Руки дрожали, Элиза сжала их в кулаки, чтобы скрыть.
— Вы не можете понять, — жестко отрезала она. — Вы не знаете, каково это. Когда всё, что ты строила тридцать лет, рушится за три месяца. Когда адвокаты говорят, что дело проиграно. Когда банк отказывает в кредите. Когда ты просыпаешься в три ночи и считаешь, сколько людей потеряют работу, если компания обанкротится.
— Сколько? — тихо спросил Антон.
— Тысяча сто двадцать три человека, — сообщила Элиза. — У половины — ипотеки. У трети — дети. Некоторые работают у нас с самого основания, — ее голос дрожал. — Это не просто бизнес. Это люди. Их судьбы.
Сара слушала молча, делая заметки на планшете.
Антон сел обратно и попросил:
— Расскажите, как всё начиналось. С самого начала.
Элиза смотрела в пустоту несколько секунд, потом начала говорить. Медленно. Словно каждое слово давалось с трудом.
— Февраль прошлого года. Группа пациентов, которые принимали наш препарат, подала в суд. Утверждали, что наш препарат Neurotal вызвал серьезные побочные эффекты. Тремор, потеря памяти, депрессивные эпизоды.
Она поджала губы.
— Любой препарат имеет побочные эффекты. Мы всё указывали в инструкции. Но их адвокаты утверждали, что мы скрыли масштаб рисков.
— Это правда? — спросила Сара.
— Нет, — твердо возразила Элиза. — Мы провели все необходимые тесты. Получили разрешение регулятора. Всё по закону. Но… — она запнулась. — В суде не всегда побеждает правда, иногда побеждает тот, у кого лучше адвокаты.
— И у них были лучше?
— Да, на их стороне был Ханс Мюллер. Главный истец. Бывший пациент. Харизматичный. Убедительный. Он выступал на слушаниях и… — Элиза замолчала. — Судья ему верил. Присяжные ему сочувствовали. Наши адвокаты говорили, что мы проиграем почти наверняка.
— Какую сумму требовали? — спросил Антон.
— Восемьсот миллионов евро. Это только компенсация истцам плюс еще отзыв препарата с рынка.
Фрау Тальхайм посмотрела на него.
— Neurotal — это семьдесят процентов нашей выручки. Без него мы банкроты за полгода. Может, быстрее.
Антон кивнул. Он понимал. Такой кризис — не просто финансовый удар. Это экзистенциальная угроза. Всё, что ты создавал, растворяется. Люди теряют работу. Твое имя, репутация семьи, твоя жизнь — всё перечеркивается.
— Что вы делали? — спросил он.
— Всё, что могла. Искала инвесторов. Но никто не хотел вкладываться в компанию под судом. Пыталась договориться с истцами о мировом соглашении, однако они отказывались. Брала кредиты, чтобы заплатить адвокатам. Банки давали под грабительские проценты, — Элиза говорила быстрее, эмоции прорывались сквозь контроль. — Я не спала. Не ела. Сын спрашивал, почему я плачу по ночам. Я врала ему, что всё хорошо.
— Сколько лет вашему сыну? — тихо спросила Сара.
— Тринадцать.
— Он знает о… о том, что произошло потом?
Элиза покачала головой.
— Нет. Он думает, что нам просто повезло.
«Везение, — подумал Антон. — Удобное слово. Как говорила Сара, оно снимает ответственность».
— Когда вы узнали об… альтернативе? — осторожно спросил Леван.
Элиза долго молчала, потом встала, подошла к книжному шкафу. Достала тонкую папку, вернулась и положила на столик.
— Это я нашла, когда выкупила дом, — ответила она. — На чердаке. В старом сундуке.
Антон открыл папку. Внутри — пожелтевшие листы бумаги. Письма. Записи на старонемецком, едва различимым почерком.
И символ. Тот самый. Нарисованный от руки на одном из листов.
— Это дневник моей прапрабабушки, — добавила Элиза. — Она писала о… традиции. О том, как ее мать обращалась за помощью в трудные времена. Как это помогло семье пережить войну.
Элиза села.
— Я читала это и думала: «Бред. Суеверие». Но она так подробно описывала… ритуал. Символы. Слова.
— Вы поверили? — спросила Сара.
— Нет, — покачала головой Элиза. — Не сразу. Я рациональный человек. Я управляю фармацевтической компанией, я верю в науку, но… — ее голос сломался. — Когда ты в отчаянии, когда все двери закрыты, ты начинаешь думать о невозможном.
Антон понимал, слишком хорошо понимал. Он сам прошел через это. Момент, когда рациональность отступает перед ужасом неизбежного.
— И тогда пришло письмо, — тихо выдохнула Элиза.
Коллеги переглянулись.
— Какое письмо? — спросил Антон.
Фрау Тальхайм встала, вышла из комнаты. Вернулась через минуту с конвертом. Белым, обычным. Без обратного адреса. Протянула Антону.
Он достал лист бумаги. Развернул. Текст был напечатан. Шрифт стандартный, безликий.
'Frau von Thalheim.
Ваш предок знал, как спасти род. Вы тоже знаете.
Время пришло.
Форма ждет'.
Ниже — инструкция. Детальная. Как нарисовать символ. Какие слова произнести. Что сделать с кровью.
Всё. Точно. Полностью.
Антон медленно поднял взгляд на Элизу.
— Когда вы получили это?
— За три недели до… до того, как всё разрешилось. Декабрь прошлого года.
— Вы пытались узнать, кто отправил?
— Конечно. Конверт я нашла в почтовом ящике. Без марки, без штампа. Кто-то положил его лично.
Элиза обхватила себя руками.
— Я не знаю, кто это был. Я никому не рассказывала о дневнике. Никто не знал, что я его нашла.
Антон смотрел на письмо. Почерк машинный. Бумага обычная. Ничего особенного. Но смысл…
Кто-то знал. Знал о кризисе. Знал о дневнике. Знал, что Фрау Тальхайм найдет его. И прислал инструкцию в нужный момент.
Адепты.
— Что вы сделали, получив это? — спросила Сара.
Элиза опустила голову.
— Сначала выбросила. Подумала, что это какой-то розыгрыш. Или кто-то издевается.
Она замолчала.
— Но через два дня адвокат позвонил. Заявил, что судья определенно склоняется к истцам. Мы почти наверняка проиграем. Готовьтесь к худшему.
— И тогда?
— В тот день я достала письмо из мусорной корзины, — прошептала Элиза. — Перечитала. Подумала… — слёзы навернулись на глаза. — Подумала, а что я теряю? Если это не сработает, я всё равно проиграла. А если сработает…
Она замолчала. Антон ждал, давал ей время.
— Я провела ритуал в декабре, — наконец призналась Элиза. — Ночью. Здесь, в этом доме. Нарисовала символ в подвале. Произнесла слова. Порезала ладонь.
Она посмотрела на свою левую руку. На внутренней стороне ладони был тонкий шрам.
— И ждала.
— Что вы чувствовали? — тихо спросил Антон.
Элиза подняла на него глаза. В них было что-то, что он узнавал. Страх. Благоговение. Ужас перед непостижимым.
— Я почувствовала… присутствие, — прошептала она. — Не видела ничего. Не слышала. Но кто-то был там. Кто-то смотрел. Оценивал, — она дрожала. — И потом… всё стало холодным. Не физически. Внутри. Как будто что-то вошло в меня и забрало часть… меня.
Антон кивнул. Он помнил это чувство. Прикосновение Формы. Она не берет сразу. Она отмечает. Записывает долг.
— И на следующий день? — спросила Сара.
— На следующий день Ханс Мюллер отозвал иск, — ровно просуммировала Элиза. — Просто позвонил адвокатам и признал, что он передумал и не хочет продолжать.
Фрау Тальхайм посмотрела в окно.
— Остальные истцы последовали за ним. Через неделю дело закрыли.
— Вы общались с Мюллером после?
— Нет. Я пыталась. Хотела понять, почему он изменил решение. Но он не отвечал на звонки, — Элиза сжала кулаки. — А еще через месяц я узнала, что он получил предложение о работе. Консультант в какой-то фармацевтической компании. Зарплата втрое выше, чем у него была.
Антон и Сара снова переглянулись. Начинал вырисовываться «рабочий» почерк адептов. Создать проблему. Довести до отчаяния. Подтолкнуть к ритуалу.
— Фрау Тальхайм, — медленно вернулся к вопросу Антон. — Вы понимаете, что произошло?
— Я получила то, о чём просила, — тихо ответила Элиза.
— Но знаете ли вы цену?
Она посмотрела на него. В ее глазах был страх.
— Письмо говорило… что цена будет отложена. На следующее поколение.
— На вашего сына, — произнес Антон прямо.
Элиза побледнела еще сильнее.
— Но… но письмо не объясняло… какая именно цена. Что будет с ним?
— Потому что это зависит от того, что вы просили, — объяснил Антон. — Вы просили спасти компанию. Сохранить бизнес. Защитить репутацию семьи и вашу жизнь. Это большая просьба. Цена будет соразмерной.
— Что это значит? — голос Элизы дрожал. — Он… он умрет?
— Не обязательно, — смягчил Антон. — Но через тридцать лет — когда ему будет сорок пять — что-то произойдет. Болезнь. Несчастный случай. Потеря чего-то важного. Форма заберет эквивалент того, что дала вам.
Фрау Тальхайм закрыла лицо руками. Плечи задрожали. Она плакала. Беззвучно, но отчаянно. Сара осторожно придвинулась, положила руку на плечо Элизы. Антон ждал, давал ей время прожить это осознание. Через минуту Элиза подняла голову. Лицо мокрое от слёз.
— Что мне делать? — прошептала она. — Можно ли… отменить? Вернуть? Заплатить самой вместо него?
Антон вздохнул. Этот вопрос он задавал себе тогда — шесть лет назад.
— Есть способы, — медленно попытался успокоить он. — Но они сложные и не всегда работают, — он посмотрел ей в глаза. — Организация, которую мы представляем, называется орден хранителей. Доминиканцы. Мы изучаем Форму. Помогаем тем, кто попал в ее механизм. Не всегда можем разорвать цепь. Но иногда можем найти… альтернативы.
— Вы поможете мне? — в голосе Элизы прозвучала мольба.
— Мы попытаемся, — поддержал Антон. — Но сначала нам нужно понять, кто прислал вам это письмо. Кто знал о вашем кризисе? Кто хотел, чтобы вы обратились к Форме?
Элиза смотрела на него, не понимая.
— Разве это важно?
— Да, это очень важно для вас и для других людей, — пояснила Сара. — Факты показывают, что кто-то специально создал ваш кризис, кто-то спровоцировал иск, кто-то манипулировал Мюллером. Всё это срежиссировали, чтобы довести вас до точки отчаяния.
Фрау Тальхайм замерла.
— Но… зачем?
— Это мы и пытаемся выяснить, — просто подытожил Антон.
Тишина. Долгая, тяжёлая. Потом Элиза медленно выдохнула.
— Значит, кто-то использовал меня. Мой страх. Мое отчаяние, — ее голос стал жестче. — И теперь мой сын заплатит за это.
— Если мы ничего не сделаем — да, — кивнул Антон. — Но мы собираемся что-то сделать. Найти тех, кто стоит за этим. Остановить их. И, возможно, найти способ защитить вашего сына.
Элиза смотрела на него долго. Оценивала. Решала, верить или нет.
Потом кивнула.
— Что вам нужно от меня?