Свеча оплывала. Воск стекал по серебряному подсвечнику, застывая неровными наплывами. Это напоминало графу Фридриху фон Хольштайну слёзы, которые он не позволял себе пролить.

Он сидел в кабинете, уставившись на разложенные перед ним бумаги. Цифры расплывались в танце теней от умирающего пламени, но Фридрих не нуждался в дополнительном свете, чтобы понять их значение. Он знал каждое число в документах наизусть, выучил за эти бессонные недели, как молитву.

Двадцать три тысячи гульденов долга герцогу Баварскому. Восемь тысяч — банкирам из Аугсбурга. Четыре тысячи — венецианским купцам. Еще семь — мелким кредиторам, чьи имена сливались в единый гул требований и угроз. Сорок две тысячи гульденов. Сумма достаточная, чтобы купить три замка или снарядить небольшую европейскую армию. Сумма, которой у него нет.

Корабль «Святая Мария», отплывший весной в Индию, должен был вернуться в августе 1687, набитый пряностями, шелком, индиго. Только одна эта поставка покрыла бы все долги и принесла прибыль. Фридрих поставил на успех этого рейса всё: деньги, заложенные земли, будущее рода.

Но «Святая Мария» не вернулась. Сначала пришли слухи о шторме у берегов Африки, потом говорили о пиратах в Индийском океане. Затем молчание, тяжёлое, как надгробная плита. Корабль пропал, как пропали и надежды графа.

Фридрих встал и подошел к окну. За толстым стеклом чернела октябрьская холодная, беспощадная ночь. Внизу, в долине, тлели огни его деревни, деревни Хольштайнов вот уже двести лет. Его люди. Его земля. Его ответственность. Его жизнь.

Через две недели герцог пришлет своих людей. Если долг не будет погашен, то фамильный замок конфискуют. Земли отберут. Ему придется покончить с собой. Жена уйдет в монастырь. Сына заберут в услужение кому-то из вассалов герцога. Это будет конец всему. Род Хольштайнов, переживший Тридцатилетнюю войну, чуму, императорскую немилость, падет не от меча, а от пера нотариуса.

— Прости меня, отец, — прошептал Фридрих в темноту.

Его отец, старый граф Вольфганг, умер три года назад, так и не оправившись от ранения, полученного в битве при Сен-Готарде.

Перед смертью он взял сына за руку и прошептал:

— Храни род, Фридрих. Что бы ни случилось. Род — это всё, что у нас есть. Всё остальное — пепел.

Фридрих хранил, пытался развивать его, вкладывал деньги в торговлю, потому что военная служба больше не приносила ни славы, ни богатства. Заключал торговые союзы. Женился на дочери богатого купца из Нюрнберга, получив приличное приданое. Всё делал правильно.

И всё равно проиграл.

Он вернулся к столу, взял тяжёлый ключ. Железо холодное, почти ледяное. Фридрих сжал его в ладони, словно пытаясь согреть, и направился к двери. Замок еще спал. Слуги разошлись по своим комнатам. Жена, его Элеонора, не знающая, насколько близка катастрофа, уже час как легла. Сын, маленький Кристоф, сопел в детской под присмотром кормилицы.

Кристоф. Ему всего четыре года. Светлые кудри, смеющиеся глаза, полные доверия к миру. Мальчик, который однажды должен бы стать графом, хозяином земель, защитником рода, продолжателем древней линии Хольштайнов. Теперь он станет нищим, если Фридриху не удастся найти выход.

Граф прошел по темному коридору, спустился по узкой винтовой лестнице. Камень под ногами был стерт поколениями его семьи. Сколько его предков ходило здесь? Сколько рук касалось этих стен? Сколько мудрых и безрассудных, благородных и жестоких решений принималось в этих комнатах?

Он дошел до двери в восточном крыле. Тяжёлая дубовая створка, окованная железом. Семейная часовня. Место, куда Хольштайны приходили молиться, каяться, просить заступничества святых. Сегодня Фридрих пришел просить о другом.

Ключ повернулся в замке со скрипом. Дверь открылась, выдохнув в лицо графу запах ладана, пыли и чего-то еще более старого, почти забытого. Он закрыл за собой дверь на засов.

Часовня невелика. Десять рядов скамей, алтарь с распятием, витражное окно, на котором в дневном свете проступал образ Святого Михаила, поражающего дракона. Сейчас, в ночи, окно было черным провалом, и ангел казался пустым силуэтом, лишенным черт и наблюдавшим за графом из темноты.

Фридрих подошел к алтарю, опустился на колени. Опустился не для молитвы. Он нащупал в основании каменной плиты скрытую выемку и надавил. Что-то щелкнуло, и плита чуть сдвинулась.

Граф уперся плечом, толкнул. Камень поддался неохотно, скрипя и царапая пол. Под ним открылась ниша. Не глубокая — по локоть. Внутри лежала старая книга в потрескавшейся кожаной обложке. На ней не было видно названия. Только символ, выжженный на коже, напоминавший круг с точкой в центре, от которой расходились пара лучей. Фридрих знал эту книгу. Видел ее лишь однажды, когда отец, незадолго до смерти, привел его сюда и показал тайник.

— Это книга нашего рода, — раскрыл тогда тайну старый граф. — Здесь записи. Договоры. Цены. Наш род древний, Фридрих. Старше, чем ты думаешь. И у нас есть… способы, которыми пользовались наши предки, когда выхода не оставалось.

— Какие способы? — спросил тогда молодой Фридрих.

Отец долго молчал, потом добавил:

— Надеюсь, тебе никогда не придется узнать.

Но теперь пришлось.

Граф достал книгу, положил на алтарь. Обложка тяжёлая, неприятно шершавая. Он открыл ее. Страницы пожелтели от времени. Текст написан на латыни, готический шрифт, местами размытый, словно на бумагу проливали воду или слёзы.

Первая запись датирована 1456 годом:

«Anno Domini MCDLVI. Ego, Konrad von Holsteyn, in tempore pestilentiae…»

Фридрих пролистал дальше. Записи шли одна за другой. Разные руки, разные годы. Но структура одинаковая.

Имя. Дата. Причина. Ритуал. Результат.

И внизу каждой записи присутствовала приписка. Всегда одна и та же формула, варьирующаяся лишь в именах:

«Pretium solvendum est. Filius meus persolvat».

Цена будет заплачена. Пусть заплатит мой потомок.

Граф читал, и холод растекался по спине.

1456 год. Чума. Конрад фон Хольштайн просил спасти род. Его семья выжила. Но через тридцать лет его сын Дитрих умер от внезапной лихорадки в расцвете сил.

1502 год. Война. Дитрих-младший просил победы в почти проигранном сражении, находясь на волосок от смерти. Его отряд спасся в безнадежном бою. Но его дочь Катарина умерла в родах вместе с ребенком.

1618 год. Снова война. Максимилиан-младший просил защиты. Замок уцелел, когда вокруг всё горело. Но его правнук, Вольфганг…

Фридрих остановился.

Вольфганг… Его отец… Значит, прадед тоже… Он быстро пролистал назад, нашел запись.

1618 год. Прадед Максимилиан. Ритуал. Спасение и приписка: «Persolvat filius filii mei». Пусть заплатит сын моего сына.

Отец.

Фридрих закрыл глаза. Значит, отец умер не просто от ран. Он заплатил цену, отложенную прадедом.

А теперь…

Граф открыл глаза, посмотрел на последнюю запись рукой отца. Дрожащей, слабой. Он писал это перед смертью:

«Anno Domini MDCLXXXIV. Ego, Wolfgang von Holsteyn…»

1684 год. Три года назад. Отец просил… исцеления? Нет. Он просил времени. Времени, чтобы сын повзрослел. Чтобы род не прервался. И получил три года. Три года, в которые Фридрих женился, родил наследника, попытался укрепить положение рода. Три года, которые кончились крахом.

Внизу отец написал: «Filius meus, Fridericus, pretium differat».

Мой сын, Фридрих, отложит цену.

Отложит. На кого?

Граф медленно перевернул страницу. Следующая чистая. Ждала его записи. Он достал из кармана перо, чернильницу. Поставил их на алтарь. Рука не дрожала.

Странно.

Он думал, что будет бояться, но страх отступил, оставив только холодную решимость.

Род. Прежде всего — род.

Фридрих обмакнул перо, вывел первую строку:

«Anno Domini MDCLXXXVII. Ego, Fridericus von Holsteyn…»

Он писал эту фразу медленно, тщательно выводя каждую букву. Латынь давалась легко, его учили языкам с детства, как и положено дворянину. Но сейчас каждое слово казалось тяжёлым, словно он выбивал их на камне, а не чернилами на бумаге.

«…прошу спасения для рода Хольштайнов. Прошу, чтобы наш род выжил, земли сохранены, имя не опорочено…»

Он остановился. Перо замерло над страницей. Капля чернил медленно стекла с кончика, упала на бумагу, расплылась черной кляксой.

Что он делает?

Фридрих взглянул на распятие над алтарем.

Христос смотрит вниз, лицо искажено страданием, руки пригвождены к поперечной балке. Жертва. Искупление. Спасение через боль.

— Прости меня, Господи, — прошептал граф из последних сил. — Но у меня нет другого пути.

Никто не ответил.

Тишина.

Только треск свечи да далекий вой ветра за стенами.

Фридрих вернулся к книге. Пролистал несколько страниц назад, нашел описание ритуала. Оно повторялось от записи к записи с небольшими вариациями, но суть оставалась неизменной.

Символы. Формула. Кровь.

Фридрих прочитал внимательно, запоминая каждую деталь. Потом закрыл книгу, отложил в сторону. Теперь — действие. Граф подошел к скамьям, отодвинул их к стенам, освобождая пространство перед алтарем. Каменный пол холодный и гладкий. Здесь, на этих плитах, молились поколения Хольштайнов. Здесь крестили детей, венчали молодых, отпевали мертвых. Здесь продолжится цепь.

Фридрих вернулся к алтарю, взял свечу. Наклонился, позволил воску капнуть на камень. Белая капля застыла, и граф начал рисовать. Сначала — круг. Большой, в два шага диаметром. Он вел свечой по полу, оставляя за собой след расплавленного воска. Линия получалась неровной, прерывистой, но граф продолжал, обходя круг, замыкая его.

Потом — точка в центре. Он капнул воском прямо в середину круга, щедро, создавая небольшой застывший бугорок. И наконец появились лучи. Две линии, расходящихся от центральной точки к краям круга. Он рисовал их старательно, стараясь сделать их одинаковыми, равноудаленными. Когда закончил, свеча почти догорела. Фридрих выпрямился, посмотрел на свое творение.

Символ. Тот самый, что выжжен на обложке книги. Круг с точкой и двумя лучами. Древний, простой, пугающий в своей лаконичности.

Что он означал?

Солнце? Глаз? Печать?

Книга не объясняла, только инструктировала. Рисуй так, говори это, и Форма ответит.

Форма.

Странное слово.

Это имя или название?

В книге оно встречается на каждой странице, но нигде нет объяснения. Просто обозначение. Чего?

Сущности? Силы? Договора?

Граф не знал и боялся узнать. Он встал в центр круга, на точку. Воск хрустнул под сапогом. Фридрих закрыл глаза, сделал глубокий вдох.

В книге говорилось о том, что формула должна быть произнесена трижды. Четко. Без ошибок. Голосом твердым, не дрожащим. Он вспомнил слова, прокрутил в голове, проверяя каждый слог:

'Forma servetur.

Pretium differatur'.

Форма сохраняется. Цена откладывается.

Просто. Страшно.

Фридрих открыл глаза, посмотрел в темноту часовни. Тени плясали на стенах, отбрасываемые умирающим пламенем свечи. Казалось, они сгущаются, собираются вокруг круга, словно зрители перед представлением.

— Forma servetur, — произнес граф.

Голос прозвучал глухо в замкнутом пространстве. Эхо отразилось от стен, вернулось к нему искаженным.

— Pretium differatur.

Тишина. Даже ветер за окном затих, словно мир замер, ожидая.

Фридрих повторил громче, увереннее:

— Forma servetur. Pretium differatur.

Ничего. Та же тишина. Те же тени. Он сглотнул. Последний раз.

— Forma servetur! — почти выкрикнул граф. — Pretium differatur!

Слова повисли в воздухе, и Фридриху показалось, что они не рассеялись, а остались, впечатанные в саму ткань пространства часовни. Он ощутил странное давление — не физическое, а скорее… внимание. Словно что-то огромное и древнее повернулось к нему, заинтересовавшись.

Свеча погасла. Тьма обрушилась мгновенно, абсолютная, как в могиле. Фридрих замер, не осмеливаясь двинуться. Сердце колотилось в груди, дыхание участилось. Он был не один. Граф не видел никого. Не слышал шагов, дыхания, шороха одежды. Но присутствие было несомненным. Плотным. Тяжёлым. Оно заполняло часовню, давило на плечи, проникало под кожу.

— Кто здесь? — прошептал Фридрих.

Ответа не последовало.

Только тишина. Но в этой тишине присутствовало что-то живое, пульсирующее. Ожидающее. Граф вспомнил последнюю часть ритуала. Кровь. Дрожащими руками он нащупал у пояса кинжал. Небольшой, церемониальный, с рукоятью из слоновой кости. Он носил его всегда — фамильная реликвия, подарок деда.

Фридрих достал клинок, почувствовал холод стали. В темноте он не видел лезвия, но знал его наизусть. Острое. Хорошо заточенное. Он поднял левую руку, положил ладонь на грудь. Прощупал пульс — быстрый, неровный. Жизнь, стучащая в венах. Жизнь, которую он сейчас предложит.

Часть ее. Цену.

Граф поднес клинок к ладони. Медлил. Секунду. Две.

Потом провел лезвием по коже.

Боль пришла не сразу. Сначала — холод металла. Потом — жжение, острое, как от раскаленного прута. Фридрих сжал зубы, не давая себе вскрикнуть.

Кровь потекла. Он чувствовал ее — теплую, липкую. Она стекала по пальцам, капала вниз на символ.

На точку в центре круга.

Первая капля упала на застывший воск. Фридрих услышал тихий звук — не плеск, скорее… шипение. Словно кровь касалась не камня, а чего-то горячего.

Вторая капля. Третья.

И вдруг — свет.

Не яркий. Тусклый, красноватый. Исходящий снизу, из самого пола. Круг начал светиться.

Фридрих отступил на шаг, но остался внутри. Воск, которым он рисовал символ, плавился. Но не от жара — в часовне было холодно, как и прежде. Он плавился сам по себе, стекал к центру, собираясь вокруг точки, где падали капли крови.

Свет усиливался. Красный, как закат. Как пожар. Как кровь.

Оба луча, расходившиеся от центра, засветились один за другим. Граф смотрел завороженно, забыв о боли в ладони, забыв о страхе.

Это было одновременно прекрасно, ужасно и невозможно.

И тогда он почувствовал прикосновение. Не физическое. Никто не коснулся тела. Но что-то проникло внутрь, в разум, в душу, в самую суть его существа. Фридрих дернулся, пытаясь отстраниться, но было поздно. Оно читало его. Пролистывало мысли, как страницы книги. Желания, страхи, надежды — всё лежало открытым, беззащитным. Граф почувствовал себя нагим, вывернутым наизнанку. Оно видело Элеонору, его жену, спящую наверху. Оно видело Кристофа, мальчика с кудрями, сопящего в детской. Оно видело корабль, потерянный в океане. Долги. Безысходность. Отчаяние. Решимость.

И оно… оценивало.

Фридрих не знал, сколько это длилось.

Секунду? Минуту? Вечность?

Потом прикосновение исчезло. Свет погас. Круг перестал светиться. Тьма вернулась, но уже не такая плотная. Где-то далеко в витражном окне забрезжил серый рассвет. Граф стоял, тяжело дыша, сжимая порезанную ладонь. Кровь всё еще текла, но медленнее. Боль вернулась — острая, пульсирующая.

Он посмотрел вниз. Символ на полу едва виднелся в предрассветной мгле. Воск растаял полностью, не оставив следа. Только в самом центре, на каменной плите, блестело темное пятно.

Кровь.

Фридрих пошатнулся, вышел из круга. Ноги подгибались. Он добрался до ближайшей скамьи, опустился на нее.

Всё.

Ритуал завершен. Что-то произошло. Он не понимал что, но чувствовал — мир изменился. Невидимо, неуловимо, но необратимо. Теперь оставалось ждать.

Граф вернулся в свои покои, когда первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Он перевязал ладонь полоской ткани, оторванной от рубашки, переоделся, умылся ледяной водой из кувшина. В зеркале на него смотрел бледный незнакомец с запавшими глазами, с глубокими морщинами вокруг рта, постаревший за одну ночь. Фридрих отвернулся от отражения, вышел из комнаты.

Замок просыпался. Слуги сновали по коридорам, разжигая камины, открывая ставни. Элеонора уже встала, он слышал ее голос в соседнем крыле, она отдавала распоряжения кухарке.

Обычное утро, как будто ничего не изменилось. Граф спустился в большой зал, сел за стол. Слуга принес хлеб, сыр, медовуху. Фридрих ел машинально, не чувствуя вкуса.

Что теперь?

Ждать? Надеяться?

Он не знал.

Час спустя управляющий доложил, что к замку прибыл гонец. Срочное сообщение. Фридрих принял его в кабинете. Парень в дорожной одежде, забрызганной грязью, протянул запечатанное письмо.

Граф вскрыл печать, развернул пергамент. Прочитал.

Перечитал.

Рука, державшая письмо, задрожала.

— Милорд? — осторожно спросил управляющий. — Дурные вести?

Фридрих медленно поднял голову, посмотрел на него невидящим взглядом.

— Корабль, — прохрипел он. — «Святая Мария». Она… вошла в гавань Гамбурга сегодня на рассвете.

Управляющий ахнул.

— Но как… Мы думали…

— Я тоже, — прошептал граф.

Корабль, считавшийся потерянным. Корабль, на который он поставил всё. Вернулся. На рассвете. Ровно тогда, когда он завершил ритуал.

Следующие дни превратились в череду невероятностей.

Корабль «Святая Мария» действительно вернулся. Капитан, седобородый фламандец по имени Ван дер Хейден, клялся всеми святыми. Он рассказал, как они потеряли мачту в шторме у мыса Доброй Надежды, дрейфовали три недели, пока португальцы не взяли их на буксир. Ремонт занял месяцы. Они опоздали на сезон муссонов. Всё пошло наперекосяк.

Но груз цел. Пряности, шелка, индиго, жемчуг. На сумму, превышающую ожидания втрое.

— Мы компенсировали время качеством, — объяснял капитан, разворачивая на столе графа тюки с образцами. — Я не стал торопиться, милорд. Выбирал товар тщательно. Лучшее, что смог найти. Перец из Малабара, корица с Цейлона, муслин такой тонкий, что видно кожу сквозь пять слоев…

Фридрих слушал, кивал, но в ушах стоял звон.

Он смотрел на шелк, переливающийся в солнечном свете, на россыпь пряностей, наполняющих комнату густым ароматом, и думал об одном:

«Это произошло. Форма ответила».

Продажа груза покрыла долги. Все. С избытком. У графа даже остались средства на новые вложения.

Но это только начало. Через неделю прибыл королевский курьер. Людовик XIV, король Франции, даровал роду Хольштайнов исключительное право на поставку баварских тканей ко двору. Грамота с печатью, подписью, подробным перечислением привилегий.

Управляющий читал документ вслух, голос срывался от изумления:

— Это… милорд, это же… Мы получаем монополию! На десять лет! Вы понимаете, что это значит?

Фридрих понимал. Это значило богатство. Стабильность. Влияние.

Это означало, что Форма продолжает отвечать.

— Как это получилось? — недоумевал управляющий. — Мы даже прошения не подавали. У нас нет связей при французском дворе. Откуда…

— Провидение, — сухо ответил граф. — Божья воля.

Ложь обжигала язык, но он произносил ее твердо.

Что еще он мог сказать?

Правду? Что он молился не Богу?

Элеонора была счастлива, обнимала мужа, целовала, плакала от радости.

— Я знала, — шептала она. — Знала, что всё обойдется. Ты так переживал, Фридрих, а я верила. Господь не оставляет своих!

Граф обнимал жену, гладил ее волосы, и внутри у него всё сжималось в тугой узел. Она не знала, не подозревала, радовалась чуду, не понимая его цены. Цены, которую заплатит не он. Кристоф.

Мальчик бегал по замку, смеялся, играл с деревянным мечом. Отец купил ему нового пони — рыжего, с белой звёздочкой на лбу. Кристоф был в восторге.

— Смотри, папа! Смотри, как я скачу!

Фридрих смотрел и видел не сына, а жертву. Ягненка, которого он принес на алтарь, даже не спросив.

Ночами графа мучили кошмары, он просыпался в холодном поту, слыша эхо тех слов:

«Pretium differatur».

Цена откладывается.

Когда? Как?

Он не знал. Книга не давала ответов.

В ней только записи — сухие, лаконичные. Имена. Даты. Результаты. Смерти.

Всегда смерти.

А потом пришло третье подтверждение. Герцогский казначей, тот самый, который должен был явиться через две недели, чтобы описать имущество Хольштайнов, не приехал. Причина стала известна через гонца. Господин Эрих фон Вайсбах скончался от апоплексического удара в собственном кабинете, склонившись над бумагами. Мгновенно. Безболезненно. Как будто заснул за работой. Ему было сорок два года. Здоров, крепок, никаких предвестий.

Управляющий, докладывая новость, покачал головой:

— Странное дело, милорд. Говорят, он как раз готовил документы для конфискации, всё разложил на столе. А утром слуги нашли его… Рука на перьях, глаза открыты. Точно уснул.

Фридрих слушал, и кровь стыла в жилах.

Третье. Последнее. Всё, о чём он просил. Спасение от долгов, благополучие, устранение угрозы жизни. Всё свершилось. Форма выполнила договор. Теперь наступит ее очередь взять причитающееся.

Граф вернулся в часовню той же ночью. Книга лежала на месте, в тайнике под алтарем. Он достал ее, открыл на странице со своей записью. Незавершенной. Он начал, но не закончил. Теперь нужно было дописать. Фридрих сел на холодный каменный пол, положил книгу на колени, зажег свечу, достал перо.

«…прошу спасения для рода Хольштайнов. Прошу, чтобы долги были погашены, земли сохранены, имя не опорочено».

Дальше он вывел дрожащей рукой:

«Responsum accepi».

Я получил ответ.

«Die octava Octobris, navis „Sancta Maria“ in portum rediit. Die decima quarta, rex Franciae privilegium concessit. Die vicesima, creditor mortuus est».

Восьмого октября корабль «Святая Мария» вернулся в порт. Четырнадцатого октября король Франции даровал привилегию. Двадцатого октября кредитор умер.

Три чуда. Три невозможности, ставшие реальностью. Три ответа.

Фридрих остановился. Рука застыла над страницей. Осталось написать последнее. То, что писали все его предки. Формулу передачи цены.

Pretium solvendum est.

Цена будет заплачена. Дальше шло имя. Имя того, кто заплатит. Граф закрыл глаза. Перед внутренним взором возник Кристоф. Четыре года. Светлые кудри. Смех. Доверие.

«Я спас тебя, мальчик. Спас наш род. Наше имя. Наши земли. Ты будешь жить в достатке. Получишь образование. Женишься на достойной девушке. Продолжишь линию. Но когда-нибудь… Когда-нибудь придет твоя очередь заплатить», — Фридрих открыл глаза, посмотрел на книгу.

Десятки записей до него. Отцы, обрекающие сыновей. Деды, обрекающие внуков. Цепь, тянущаяся сквозь столетия.

Неразрывная.

Он обмакнул перо в чернила. Написал:

«Filius meus, Christophorus, pretium differat».

Мой сын Кристоф отложит цену.

Три слова. Приговор.

Граф сидел неподвижно, глядя на написанное. Буквы расплывались перед глазами. Он моргнул. Капля упала на страницу. Не чернила. Слеза. Фридрих быстро вытер глаза тыльной стороной ладони. Взял перо снова. Внизу страницы, под официальной записью, добавил еще одну строку. Не на латыни. На немецком. Личную. От отца к сыну.

«Ich habe bezahlt. Aber mein Sohn wird mehr bezahlen. Vergib mir, Christoph».

Я заплатил. Но мой сын заплатит больше. Прости меня, Кристоф.

Он закрыл книгу. Положил обратно в тайник. Задвинул каменную плиту.

Всё.

Сделано.

Фридрих встал, погасил свечу. В темноте он ощущал присутствие всех тех, кто стоял здесь до него. Отца. Деда. Прадеда. Бесконечной череды Хольштайнов, совершавших тот же выбор.

Род превыше всего. Даже превыше детей.

Граф вышел из часовни, закрыл дверь. Поднялся по лестнице в свои покои. Лег рядом с женой, которая сонно прижалась к нему, улыбаясь во сне.

И не спал до рассвета.