Утро началось обычно. Агата готовила завтрак, напевая под нос старую французскую песню, которую она услышала по радио и никак не могла забыть. Адам сидел за столом и капризничал, не желая надевать шапку.

— Но на улице тепло! — протестовал он. — Никто не носит шапки!

— На улице дождь, — возразила Агата, не оборачиваясь от плиты. — И ветер.

— Маленький дождь. И маленький ветер.

— Шапка, — сказал Антон, входя на кухню. — Без обсуждений.

Адам надулся и уткнулся в тарелку с кашей. Он размазывал ее ложкой, строя какие-то узоры, вместо того чтобы есть. Антон налил себе кофе и сел напротив.

— Пап, а можно я сам пойду в школу? — спросил Адам, не поднимая глаз. — Лео ходит сам. И Марта тоже. И Пьер из нашего класса.

— Лео живет через дорогу от школы, — напомнил Антон. — А нам идти пятнадцать минут.

— Это недалеко!

— В следующем году поговорим.

— Ты всегда так говоришь: «В следующем году». А потом снова «в следующем году».

Агата поставила перед Антоном тарелку с омлетом и присела рядом.

— Адам, папа просто хочет, чтобы ты был в безопасности.

— Я уже большой! Мне через два месяца исполнится семь!

— Тебе шесть, — мягко поправил Антон. — И шесть — это еще не «большой». Это «почти большой». Разница есть.

Адам фыркнул, но спорить перестал. Препираться с отцом, когда тот говорит невозмутимым голосом, бесполезно. Это означало, что решение принято.

Антон допил кофе и посмотрел в окно. Обычное утро. Люди спешили на работу, подняв воротники курток и плащей. Машины ползли в пробках, сигналя друг другу без особой надежды. Голуби клевали что-то на карнизе соседнего дома, не обращая внимания на дождь.

Последние дни он почти не думал о работе. После истории с Даварини наступило затишье. Вайднер исчез или залег на дно, а может, перегруппировывается где-то в тени. Орден отслеживал его людей, но следы вели в никуда. Лоренце сказал по телефону три дня назад: «Отдохни. Побудь с семьей. Мы справимся. Если что-то изменится, я позвоню».

И Антон отдыхал. Впервые за долгое время позволил себе не проверять почту каждые полчаса, не вздрагивать от звонков, не искать угрозу в каждом незнакомом лице на улице.

— О чём думаешь? — спросила Агата.

— О том, что сегодня хороший день.

Она улыбнулась.

— Еще даже не начался.

— Именно поэтому.

— Идем, — позвал он Адама, вставая. — Опоздаешь на урок.

Адам нехотя слез со стула, позволил матери надеть на него куртку и ту самую ненавистную шапку.

— Вечером расскажешь, что было в школе, — напутствовала Агата, целуя сына в макушку.

— Ничего интересного не будет, — буркнул Адам.

— Тогда расскажешь о неинтересном.

Антон увидел, как Адам незаметно сунул в рюкзак свою старую кепку с динозавром, которую носил уже второй год и которая стала ему маловата, но сделал вид, что не заметил. Пусть. Если хочет переодеться в школе, то это его дело. Главное, что вышел в шапке.

* * *

Человек в сером пиджаке припарковал неприметный «Рено» в двух кварталах от школы Святого Франциска. Заглушил двигатель, но не вышел. Сидел, терпеливо глядя в зеркало заднего вида на школьные ворота. Работа научила его ждать часами, если нужно. Ждать и наблюдать.

Из бардачка он неспешно достал папку. Удостоверение безупречной работы, которое не отличишь от настоящего. Имя, фотография, логотип университета. «Сорбонна. Административный отдел». Документ, который не вызовет подозрений. Жена Левана работает в Сорбонне, это известно в школе. Рядом лежала фотография мальчика.

Человек в сером посмотрел на часы. Уроки заканчиваются в 15:15. Мать обычно забирает в 15:20, иногда позже — если пробки. Отец — только когда мать не может. Сегодня он придет раньше. В 15:00. Скажет, что коллега матери, что срочное дело на работе. Покажет удостоверение. Учительница не станет проверять. Никто не станет.

Дети доверяют взрослым — это их слабость.

Он вошел в школу за десять минут до конца уроков. Пожилой и сонный охранник у входа едва взглянул на удостоверение.

— К кому?

— Первый класс. Мадам Дюваль. Нужно забрать ребенка раньше.

— Второй этаж, направо.

Он поднялся по лестнице, не торопясь. Стены были увешаны детскими рисунками: солнце, дома, деревья, семьи. На одном рисунке три фигуры держались за руки: высокий мужчина, женщина с длинными волосами, маленький мальчик в кепке. Внизу подпись детским почерком: «Моя семья. Адам Л.». Человек в сером прошел мимо, не замедляя шага.

Мадам Дюваль оказалась молодой женщиной с усталыми глазами. Она слушала его объяснения, кивая и хмурясь одновременно.

— Мать не предупреждала…

— Срочный вызов из деканата. Мадам Леван попросила меня забрать сына, поскольку она не успевает.

Человек в сером улыбнулся тепло, располагающе. Он умел улыбаться.

— Вот мое удостоверение. Я работаю с ней в одном отделе. Можете позвонить ей, если хотите.

Он протянул телефон. Знал, что она не позвонит. Люди редко проверяют. Особенно когда перед ними человек в хорошем костюме, с документами, с правильными словами.

Мадам Дюваль посмотрела на удостоверение. На телефон. На человека в сером.

— Хорошо, — обронила она. — Подождите, я позову его.

Адам сидел за партой и рисовал дракона. Урок закончился, но мадам Дюваль разрешила остаться тем, кто ждет родителей. Лео уже ушел, и Марта тоже. Адам остался один. Шапку он снял сразу после первого урока и спрятал в шкафчике подальше. Достал из рюкзака кепку с динозавром и надел ее. Мадам Дюваль ничего не сказала. Она давно привыкла к его фокусам.

— Адам, — мадам Дюваль подошла к его парте. — За тобой пришли.

Мальчик поднял голову.

— Мама?

— Нет. Коллега твоей мамы. Он отвезет тебя домой.

Адам посмотрел на дверь. Там стоял высокий мужчина в сером пиджаке. Адам его не знал и никогда не видел его раньше.

— Какой коллега?

— Его зовут… — мадам Дюваль обернулась.

— Мишель, — напомнил мужчина с улыбкой. — Мы с твоей мамой работаем вместе в университете. У нее срочное совещание, и она попросила меня забрать тебя пораньше.

Адам не двигался. Что-то не так. Он не мог понять что, но чувствовал что-то, как тогда, когда папа вдруг стал странным и не разрешал выходить из дома. Как тогда, когда говорил: «Иногда нужно просто послушаться. Без объяснений».

— А почему мама сама не позвонила?

— Она на совещании. Не может говорить.

Мужчина присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз Адама.

— Послушай, я понимаю. Ты не знаешь меня. Это правильно — не доверять незнакомым. Твои родители хорошо тебя воспитали.

Он достал телефон.

— Хочешь, я позвоню маме? Она сама тебе скажет.

Адам смотрел на телефон. Потом на мужчину. Глаза у него были светлые, почти прозрачные. И улыбка такая же, как у доктора, который говорит, что укол совсем не больно. Но доктор врет. Укол всегда больно.

— Позвоните, — сказал Адам.

Мужчина набрал номер. Приложил телефон к уху. Подождал.

— Агата? Да, я у школы. Адам хочет убедиться, — он протянул телефон. — Держи.

Адам взял трубку, прижал к уху.

— Мама?

— Привет, — сказал голос. Голос мамы. — Прости, солнышко, что не смогла прийти за тобой сама. Иди с Мишелем, он отвезет тебя домой. Я скоро буду.

— Мам, а…

— Мне нужно бежать. Совещание. Увидимся дома. Люблю тебя.

Гудки.

Адам медленно отдал телефон. Это голос мамы. Точно такой же. Но что-то… что-то не так. Мама говорила «солнышко» только дома и когда укладывала спать или когда он болел. Никогда по телефону. По телефону она говорила просто «Адам» или «Зай». И «люблю тебя» тоже только перед сном, а не на бегу, не между делом.

Но, может, она просто торопилась?

— Видишь? — мужчина улыбнулся. — Всё в порядке. Идем?

Мадам Дюваль стояла рядом и кивала. Всё выглядело нормально. Взрослые вели себя так, будто ничего странного не происходит. Может, ничего и не происходит. Может, Адам просто выдумывает.

Он взял рюкзак, пошел к двери, на пороге обернулся.

— А моя шапка?

— Какая шапка?

— Я оставил ее в раздевалке в шкафчике. Мама будет ругаться.

— Заберем потом, — отмахнулся мужчина. — Идем, мама ждет.

Он положил руку Адаму на плечо. Рука была тяжелой. Слишком тяжелой.

Они спустились по лестнице. Вышли во двор. Дождь бил по лицу, и Адам был рад, что надел кепку — хоть какая-то защита. Мужчина шел быстро, и Адам почти бежал, чтобы успевать.

— Машина там, — мужчина указал на серый «Рено» за оградой.

Они вышли за ворота. Адам посмотрел на машину. Посмотрел на мужчину.

— Это не мамина машина.

— Это моя машина.

— Но вы сказали, что отвезете меня домой.

— И отвезу.

Мужчина открыл заднюю дверь. Адам увидел внутри еще одного человека — за рулем. Тоже незнакомый. Тоже взрослый.

И тогда он понял.

Понял всё, как будто кто-то включил свет в темной комнате. Голос по телефону, который говорил неправильные слова. Рука на плече слишком тяжёлая. Мужчина, которого мама никогда не упоминала. Машина, которая не мамина.

Адам рванулся назад. Но рука сжалась сильнее.

— Тихо, пацан, — рыкнул мужчина. Голос изменился, стал жестким, холодным. — Не кричи. Не дергайся. Тогда никто не пострадает.

— Пустите! — Адам попытался вырваться, но мужчина был сильнее. Намного сильнее.

— Я сказал — тихо.

Вторая рука зажала рот. Адама подняли и затолкали в машину. Дверь захлопнулась. Машина тронулась. Всё произошло за секунды. Никто не видел. Никто не услышал. Адам очутился на заднем сиденье, прижатый к двери. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно снаружи. Он хотел плакать, но слёзы не шли. Хотел кричать, но горло сжалось.

Кепка съехала на глаза. Он машинально поправил ее.

Мужчина в сером сидел рядом, глядя вперед. Больше не улыбался.

— Веди себя хорошо, — буркнул он, не поворачиваясь. — И скоро вернешься домой.

Адам не ответил. Смотрел в окно, на дома, на людей, на мир, который проносился мимо.

«Папа говорил — иногда нужно просто послушаться. Но он не сказал, что делать, когда послушался неправильного человека… Мама придет в школу. И меня там не будет. И шапка останется в раздевалке», — эта мысль была хуже всего. Хуже страха, хуже чужих рук, хуже незнакомой машины.

Мама придет, и он не сможет ее обнять. И она найдет его шапку и поймет, что он ее не послушался утром. Адам закрыл глаза и представил ее лицо. Папино лицо. Свою комнату с ночником-ракетой.

«Они меня найдут, — подумал он. — Папа всегда находит».

Машина свернула на шоссе и набрала скорость.

* * *

Дома Антон поздоровался с консьержкой-португалкой, которая знала всё обо всех в доме и охотно делилась этим знанием. Поднялся на третий этаж, открыл дверь. В квартире тихо. Агата уже ушла на работу. У нее запланирована лекция в десять. На столе записка: «Суп в холодильнике. Не забудь поесть. Люблю».

Он улыбнулся и прошел в кабинет.

Работа ждала. Статья о бретонских родах, которую он обещал написать еще полгода назад. Редактор уже дважды напоминал, вежливо, но настойчиво. Пора взяться всерьез. Антон открыл ноутбук, разложил документы. Генеалогические таблицы, копии церковных книг, выписки из архивов Ренна и Нанта. Обычная работа. Обычные мертвые, чьи истории давно превратились в сухие строчки. Никаких проклятий, никаких сделок с тьмой. Просто люди, которые жили, любили, умирали и оставили после себя имена в пыльных реестрах. Он работал сосредоточенно, почти не отвлекаясь.

В полдень позвонила Агата.

— Как ты?

— Работаю. Наконец-то.

— Статья?

— Да. Оказывается, если сесть и начать писать, текст появляется сам.

— Какое удивительное открытие, — она засмеялась. — Как Адам утром?

— Обычно. Торговался насчет шапки.

— Он всегда торгуется.

— Это он в тебя.

— Я никогда не торгуюсь. Я просто объясняю свою позицию. Подробно и долго, пока собеседник не сдается.

Антон улыбнулся.

— Как лекция?

— Закончилась раньше. Студенты сдали зачет, почти все. Один провалил, но он и не готовился. Я видела его вчера в баре. — Она помолчала. — Хороший день.

— Да, — согласился Антон. — Хороший.

Они поговорили еще несколько минут о планах на вечер. Он положил трубку и вернулся к документам. В два часа Агата написала сообщение: «Заберу Адама сама. У меня окно между занятиями».

«Хорошо, — ответил Антон. — Купи ему мороженое по дороге. Он заслужил».

«За что?»

«За то, что вышел в шапке».

Агата прислала смеющийся смайлик, потом еще одно сообщение: «Хотя он наверняка переоделся в свою кепку, как только вошел в школу».

«Скорее всего. Но формально он вышел в шапке».

«Куплю мороженое всё равно. Я слабая».

«Я знаю. Поэтому и женился».

Он отложил телефон и вернулся к работе.

В 15:47 зазвонил телефон.

Агата. Он взял трубку, готовый услышать ее голос, спросить, какое мороженое победило.

Но голос надломленный. Глухой.

— Антон…

— Что? Что случилось?

— Его нет.

Мир остановился.

— Что значит — нет?

— Его забрали, — ее голос срывался. — Мужчина. Сказал, что от меня. Что коллега из университета. Показал какой-то документ. Учительница… она выпустила его… Антон, его забрали.

Антон не помнил, как выбежал из квартиры, не помнил, как бежал по улице. Только ветер в лицо, стук сердца в ушах, одна мысль: «Адам. Адам. Адам».

Школа Святого Франциска. Толпа родителей у входа, мигалки полицейской машины, которая уже приехала. Агата сидела на скамейке у ограды, белая, как мел, сжимая в руках шапку.

— Я опоздала, — вскрикнула она, когда он подбежал. — Пять минут. Пробка на Бастилии. Пять минут!

— Что сказала учительница?

— Мужчина. Европеец. Хорошо одет. Представился моим коллегой. Сказал, что ты попросил забрать Адама раньше. Показал удостоверение — какое-то, она не помнит. Адам… — голос сорвался. — Адам пошел с ним. Без страха. Он доверял.

Потому что его учили доверять взрослым. Потому что мир должен быть безопасным. Потому что маленькие дети не знают, что существуют люди, которые используют это доверие.

Полицейский подошел — молодой лейтенант с блокнотом.

— Месье Леван? Мне нужно задать несколько вопросов.

— Задавайте.

— Вы кого-нибудь подозреваете? Может быть, семейный конфликт?

— Это точно не семейный конфликт.

— Тогда что?

Антон смотрел на полицейского и понимал, что он не может сказать правду. Не может объяснить всё про Форму, адептов, операции с семьями. Его могут принять за сумасшедшего.

— Я не знаю, — пробормотал он. — Я просто хочу вернуть сына.

Три часа бесполезных протоколов и описаний от многочисленных свидетелей из школы. Мужчина среднего роста, темные волосы, серый пиджак. Машина — никто не видел. Камеры — проверяют. Опергруппа — ищет. Бюрократия, которая двигается со скоростью улитки, пока его сын где-то там, в руках людей, которые готовы на всё.

В 18:52 на телефон Антона пришло сообщение. Незнакомый номер. Фотография. Адам. Сидит на стуле. Руки связаны спереди. Лицо бледное, испуганное, но без следов побоев. За ним только серая стена и никаких деталей.

И текст:

«Теперь ты понимаешь, что не нужно было влезать не в свое дело?».

Без требований. Без условий. Без суммы выкупа.

Просто — «теперь ты понимаешь».

Антон смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри что-то рвется. Не страх, а холодная, черная, бесконечная ярость: «Они забрали моего сына, чтобы доказать, что могут».

— Что там? — Агата смотрела на него. — Антон, не молчи! Что там?

Он показал ей телефон. Она смотрела на фотографию, долго не мигая. Потом сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Кто? — спросила она. — Кто это сделал?

— Я расскажу тебе. Всё расскажу. Но не здесь.

Он набрал Сару.

— Они забрали Адама. Мне только что пришло сообщение от похитителей.

Тишина. Потом отклик:

— Боже. Антон, я…

— Помогите, чем сможете.

— Уже поднимаем все связи. Томаш отслеживает номер, с которого пришло сообщение.

— Они не настолько глупы, чтобы использовать отслеживаемый номер.

— Знаю. Но это всё, что у нас есть.

Антон положил трубку, посмотрел на Агату.

— Идем домой, — позвал он. — Нам нужно поговорить.

* * *

Квартира казалась чужой. Всё те же стены, те же картины, тот же диван, на котором вчера они смотрели фильм втроем. Но что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, а тишина — громче. Комната Адама с приоткрытой дверью, ночник в форме ракеты, который они не выключили утром. На столе лежал незаконченный рисунок рыцаря.

Агата сидела на кухне, обхватив руками чашку с чаем, который она не пила. Сидела в странном оцепенении. Она уже не плакала. Боль прошла, но в ней закончились силы даже на слёзы. Шапка Адама лежала рядом. Она не выпускала ее из рук всю дорогу домой. Антон сел напротив.

— Расскажи мне всё, — попросила она. Голос ровный, без эмоций. Голос человека, который отключил всё лишнее, чтобы функционировать. — Кто эти люди? Почему они забрали нашего сына?

Антон смотрел на жену. За все эти годы он рассказывал ей многое, но не всё. Она знала о Форме. Знала о роддоме, о выборе, который ему предложили, и об отказе. Знала, что муж разорвал цепь. Но детали своей работы, той настоящей работы, он держал в тени, говорил: «Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее».

Теперь безопасности не осталось.

— Помнишь Лоренце? — начал он. — Доминиканца, который нашел меня в Париже год назад?

— Помню.

— Он не просто священник. Он руководит одной непубличной организацией — орденом — так мы себя называем. Люди по всей Европе, которые знают о Форме и пытаются помочь семьям вырваться из цепи.

Агата слушала молча, не перебивала.

— Сара, с которой я переписываюсь, — продолжал Антон. — Томаш, который иногда звонит по ночам. Это не коллеги-историки. Это члены ордена. Мы отслеживаем семьи, которые попали в цепь, ищем способы помочь им отказаться.

— Ты говорил, что консультируешь, — тихо заметила Агата. — Что помогаешь людям разобраться в родословных.

— Это тоже правда. Но не вся.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Полгода назад мы обнаружили кое-что. Паттерн. Слишком много семей обращались к Форме в слишком короткий срок. Слишком похожие истории. Кризис, отчаяние, чудесное спасение, — Антон посмотрел жене в глаза. — Кто-то провоцировал эти кризисы намеренно.

— Зачем?

— Деньги. Десятки миллионов евро за раз. Они называют себя адептами, находят богатые семьи с историей связи с Формой. Создают для них безвыходные ситуации. А потом, когда семья обращается к Форме и получает «чудо», то снимают сливки на биржах. Шантаж, манипуляции, юридическое давление. Жертвы не могут обратиться в полицию. Никто не поверит в мистическую сущность.

Агата молчала — переваривала.

— Их лидер — человек по имени Маркус Вайднер, — продолжал Антон. — Бывший ученый. Он нашел те же знания, что и орден, но использует их иначе. Для него Форма — механизм. Инструмент обогащения.

— И ты… — Агата подняла глаза. — Ты мешал ему?

— Да. Три недели назад я был в Риме, помог их очередной жертве, Карло Даварини, отказаться от сделки с Формой. Вайднер потерял десятки миллионов.

— И теперь он мстит.

Не вопрос. Констатация.

— Да.

Агата смотрела на шапку Адама, найденную в шкафчике раздевалки.

— Почему ты не рассказал раньше? — упрекнула она. — Про орден. Про адептов. О том, что тебе угрожают.

— Хотел защитить тебя. Думал, чем меньше ты знаешь, тем безопаснее.

— Вышло наоборот.

Не упрек. Констатация факта. От этого стало еще больнее.

— Да, — сказал он. — Вышло наоборот.

Тишина. За окном ночной Париж, огни, машины, люди, которые живут своей жизнью, не зная, что в квартире на третьем этаже мир раскололся надвое.

— Эта… Форма, — Агата подняла глаза.

— Да.

— Ты с ней говорил?

— Дважды. В роддоме и три недели назад, в Риме.

— И она могла бы… — жена не закончила, но Антон всё понял.

— Нет, — твердо возразил муж. — Мы не будем к ней обращаться.

— Почему?

— Потому что ценой будешь не ты и не я. Ценой будет Адам. Или его дети. Или дети его детей, — Антон наклонился вперед. — Я сделал всё, что мог, шесть лет назад, чтобы разорвать эту цепь. Чтобы наш сын не платил за чужие решения. Если мы обратимся сейчас, то всё было напрасно.

Агата смотрела на него. В ее глазах появилось что-то, чего он раньше не замечал. Не страх. Не гнев. Что-то похожее на… расчет.

— Ты говоришь о цепи, — сказала она медленно. — О будущих поколениях. О принципах. — Пауза. — А я говорю о нашем мальчике, который сейчас сидит где-то в темноте и ждет, что папа его спасет от рук убийц.

— Мы найдем его. Без Формы.

— А если нет? Если Лоренце не справится? Если полиция опоздает?

Антон не ответил, не мог ответить.

Жена поднялась, прошла к окну, встала спиной к нему, глядя на ночной город.

— Я слышала его голос, — ответила она тихо. — По телефону. Когда они мне позвонили в первый раз. Там, еще в школе. Он сказал: «Мама, тут темно. Я хочу домой».

— Агата…

— Ему всего шесть лет. Он боится темноты. Он спит с ночником, — ее голос дрогнул. — И он сейчас где-то один, в темноте, и ждет нас.

Она повернулась. Слёзы снова текли по щекам, но глаза были сухими. Странное сочетание, как будто ее тело плакало отдельно от разума.

— Я сделаю всё, — сказала она. — Слышишь? Всё! Чтобы вернуть его.

— Я тоже.

— Всё, Антон, — жена смотрела ему в глаза. — Любую цену.

Он понял, что она имеет в виду и похолодел.

— Агата, нет. Пожалуйста.

— Ты сделал свой выбор шесть лет назад, — она подошла к мужу. — Это был твой выбор. Не мой.

— Я выбирал за нас обоих.

— Ты выбирал за себя, — слова ударили, как пощечина. В них была маленькая, острая, неудобная правда.

Он принял решение в больничном коридоре. Один. Не спрашивая ее. Решил, что знает лучше.

— Мы найдем его, — повторил он. Голос звучал слабо даже для него самого. — У нас есть время.

— Три дня, — напомнила Агата. — Они сказали: «Три дня».

Агата не ждала ответа, отвернулась, вышла из кухни. Он слышал, как она прошла по коридору, как открылась дверь детской комнаты, как тихо щелкнул замок.

Антон остался один. Смотрел на детскую шапку на столе.

Любую цену.

Он знал эти слова, слышал их от десятков людей — отчаявшихся родителей, готовых на всё ради детей.

Теперь он услышал их от собственной жены.

* * *

Склад пах сыростью и чем-то химическим, Адам не мог разобрать. Его провели по длинному коридору с облупившимися стенами, мимо ржавых дверей и разбитых окон, заклеенных пленкой. Шаги гулко отдавались в пустоте. Мужчина в сером шел впереди, второй — сзади, отрезая путь к бегству. Не то чтобы Адам мог убежать. Ноги не слушались, колени дрожали, и он едва переставлял их, спотыкаясь на каждом шагу.

Комната маленькая: голые стены, бетонный пол, в углу валялся тонкий матрас, накрытый серым одеялом. Под потолком тускло мелькала лампочка без плафона, тусклая, еле живая. Адам остановился на пороге. Мужчина в сером подтолкнул его в спину. Подтолкнул не сильно, но достаточно, чтобы Адам сделал шаг внутрь.

«Веди себя тихо, пацан, — сказал мужчина. — Еда будет позже».

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Потом Адам услышал шаги, удаляющиеся по коридору. Потом — тишина.

Адам стоял посреди комнаты, не двигаясь. Смотрел на лампочку. Она пока горела.

Но что будет, когда ее выключат?

Он вспомнил, как папа говорил: «Темнота — это просто отсутствие света. Ничего страшного в ней нет». Но папа врал. В темноте всё страшное. Там были все монстры, все чудовища, все плохие вещи, которые случаются, когда никто не видит.

Адам сел на матрас, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Он не будет плакать. Папа говорил, что нужно быть храбрым, даже когда страшно. Особенно когда страшно. Адам закрыл глаза и начал считать.

Один, два, три…