Карло Даварини не верил в Бога. Не верил с двадцати трёх лет, когда его первая жена умерла при родах вместе с ребенком, а священник на похоронах говорил о «неисповедимых путях Господних». В тот день Карло понял, что если Бог и существует, то он либо бессилен, либо жесток. Оба варианта не заслуживали поклонения. Он верил в другое. В силу и волю. Он верил в то, что человек сам кует свою судьбу. Кует молотом, если нужно. Кует кровью, если придется.
Карло вырос в послевоенном Риме, среди руин и голода. Отец восстанавливал банк из пепла, мать считала каждую лиру. Роскошь Palazzo Даварини — это лишь декорация, за которой скрывались долги, угрозы, постоянная борьба за выживание.
Он научился драться рано — в детстве, в десять лет на улицах Трастевере, где дети из зажиточных семей считались легкой добычей. Научился бить первым, бить жестко, не останавливаться, пока противник не перестанет шевелиться. Научился тому, чему не учат в бизнес-школах. Страх — это валюта. Тот, кто владеет чужим страхом, владеет всем.
К шестидесяти семи годам Карло забыл эти уроки, цивилизовался и смягчился, стал одним из тех, кого в молодости презирал, — стариком в дорогом костюме, который решает проблемы звонками адвокатам.
Утечка документов напомнила ему, кем он был.
Когда La Repubblica вышла с заголовком о «грязных российских деньгах», Карло не стал звонить адвокатам, а позвонил людям, которых знал с юности и чьи имена не произносят в приличном обществе. Людям, которые решают проблемы иначе.
— Мне нужна информация, — прошептал он. — Кто это сделал? Нужны их имена, адреса. Всё, что можно найти.
— Это будет дорого, Карло.
— Деньги — не проблема.
Через три дня у него появились первые кусочки информации о заказчиках. Имя компании — Meridian Holdings. Это оказался офшор в Лихтенштейне, за которым тянулась сеть подставных компаний, ведущая в никуда. Но «никуда» — это тоже адрес. Нужно просто продолжать копать глубже.
На вилле в Лихтенштейне Вайднер изучал отчеты за последние несколько дней с нарастающим раздражением.
— Карло не реагирует, как должен, — истерила Ева Кассель. — Акции стабилизировались. Клиенты возвращаются. Он дает публичные интервью, и ему верят.
— Он старый волк, — ответил Николас.
Маркус встал, подошел к окну. За пять лет они провели множество операций, но ни в одной жертва не давала такого сопротивления.
— Нужно увеличить давление, — ответил Дюпон.
— Как? Мы уже использовали всё, что имели. Документы. Свидетеля. Прессу.
Вайднер молчал. Думал. Потом повернулся к Николасу.
— Сын.
— Марио?
— Его досье говорит, что он играет и должен денег людям, которые не любят ждать.
Николас понял сразу.
— Ты хочешь…
— Я хочу, чтобы Карло Даварини понял, что он не контролирует ситуацию. Ни бизнес. Ни семью. Он не контролирует ничего.
Софи сидела в углу, слушая разговор, что-то холодное сжалось в ее груди.
— Вы сейчас говорите о похищении, — спросила Лоран.
Вайднер посмотрел на Софи.
— Я настаиваю на дополнительном давлении.
— Но это же уголовное преступление. За это суд может дать реальные сроки.
— Только если нас поймают, — хмыкнул он и улыбнулся. — А нас не поймают. Николас?
Дюпон кивнул.
— У меня есть люди. Они неместные, их будет сложно отследить. Уверяю, что всё пройдет чисто, быстро и без следов.
Софи хотела снова возразить, хотела крикнуть о том, что это черта, которую нельзя переступать, ведь они не манипуляторы, не бандиты. Они создают условия для выбора, не похищая людей. Но слова, как всегда, застряли у нее в горле.
— Сколько нужно времени? — спросил Вайднер.
— Три дня на подготовку.
— Действуй.
Марио Даварини исчез во вторник вечером. Четверо мужчин. Черный фургон. Тридцать секунд — и сын одного из богатейших банкиров Италии превратился в товар. Еще через три часа Карло получил фотографию. Марио, связанный, с разбитым лицом. И сообщение: «100 миллионов евро. 48 часов. Полиция = смерть».
Карло смотрел на экран телефона. Это его сын. Его кровь. Единственное, что осталось от брака, от любви, которую он когда-то знал.
Любой другой человек запаниковал и начал бы собирать деньги, умолять, торговаться.
Карло молча набрал номер.
— Марио забрали, — отрезал он без предисловий. — Мне нужно знать — кто и где. Сейчас.
На другом конце линии его слушал человек, которого Карло знал сорок лет. Человек, который решал проблемы для половины римского подполья.
— Сколько у тебя времени?
— Сорок восемь часов.
— Этого достаточно.
Николас Дюпон контролировал операцию из безопасного дома в пригороде Милана. Исполнители, которых он нанял, — профессионалы, работавшие на него раньше. Марио держали в заброшенном складе за городом. Всё по плану.
На второй день он отправил новое фото. На нём — Марио с отрезанным пальцем и сломанной рукой. Сообщение: «Следующим будет ухо. 24 часа».
Вайднер одобрил эскалацию. «Давление должно нарастать, — сказал он. — Иначе Даварини будет торговаться».
Софи увидела фотографию случайно, поскольку Маркус оставил ноутбук открытым во время совещания. Молодой человек, двадцать три года, с окровавленной и сломанной рукой и глазами загнанного животного. Она выбежала из комнаты и едва успела добежать до ванной, прежде чем ее вырвало. Когда Лоран вернулась, Вайднер смотрел на нее с чувством, чем-то похожим на сочувствие.
— Это необходимо, Софи, — произнес он мягко. — Иногда приходится причинять малую боль, чтобы избежать большей.
— Мы избили его, сломали руку, отрезали ему палец.
— Таким образом мы просто поторопили его отца, — пояснил Вайднер и подошел ближе, положил руку ей на плечо. — Скоро всё закончится. Даварини проведет ритуал, мы отпустим мальчика. Маленькая жертва ради большого результата.
Софи смотрела на него. Смотрела на человека, которого когда-то считала ученым и исследователем непознанного. Теперь она видела правду. Маркус был настоящим чудовищем. Они все чудовища.
И она — среди них.
На двадцать седьмом часу отведенного срока люди Карло нашли склад. Информатором оказался мелкий наркодилер, который видел, как фургон заезжал в промзону. За информацию он получил пять тысяч евро и обещание, что его не убьют.
Карло приехал лично. С ним в фургоне прибыли четверо. Люди, которые не задают вопросов и не оставляют свидетелей. Место, где держали Марио, охраняли двое. Первый умер быстро, не успев вытащить оружие. Нож вошел под подбородок, пробив нёбо. Второй успел сделать один выстрел, но промахнулся. Его били долго, пока он не рассказал всё: имена, контакты, как выйти на заказчика.
Внутри склада Карло нашел сына. Марио лежал на грязном полу, привязанный к стулу. Левая рука лежала в неестественном положении и в окровавленных бинтах. Глаза пустые, как у человека, который перестал надеяться.
— Отец? — прошептал он.
Карло опустился на колени, обнял сына. Впервые за двадцать лет — обнял по-настоящему.
— Я здесь, — выдохнул он. — Всё кончилось.
Он вынес Марио на своих руках, положил в машину, отвез в частную клинику, где врачи не задавали вопросов.
А потом вернулся на склад.
Охранник, которого допрашивали, был еще жив. Едва.
— Имя, — приказал Карло. — Кто заказчик.
— Н-не знаю… француз… Дюпон… он только посредник…
— Где его найти?
— М-Милан… дом… я дам адрес…
Карло записал адрес, потом кивнул одному из своих людей.
Прозвучал один контрольный выстрел.
Дюпон узнал о провале через три часа. Исполнители не выходили на связь. Соединение с камерами на складе прервалось. Тишина. Николас сразу понял: что-то пошло не так. Через час он уже добрался до аэропорта Милана с билетом на ближайший рейс до Буэнос-Айреса. Чемодан с наличными, чистые документы, отработанный план отхода.
Но Дюпон опоздал.
Люди Даварини ждали у выхода на посадку. Трое. Неприметные, в обычной одежде. Николас узнал их сразу. Такие же, как он сам. Профессионалы. Они не стали его убивать в аэропорту. Слишком много свидетелей. Просто подошли с двух сторон, показали стволы под куртками, предложили прогуляться.
Николаса нашли через неделю. В придорожной канаве, в пятидесяти километрах от Милана. Полиция обнаружила множественные травмы. Судмедэксперт насчитал семнадцать переломов. Его пытали долго и профессионально.
На вилле в Лихтенштейне царила паника.
— Николас в коме, — отрапортовал Алекс. Голос ровный, но руки дрожали. — Скорее всего, Даварини знает о нас.
Вайднер стоял у окна, глядя на горы. Лицо напоминало неподвижную маску.
— Что именно он знает?
— Мы можем только предполагать, но, возможно, всё. Наши имена. Адрес виллы, — Алекс Воронов перевел взгляд на экран. — Узнаем после того, как только… если его выведут из комы.
— Доказательства?
— Показания наемника. Но если Даварини передаст информацию полиции…
— Не передаст, — Вайднер повернулся. — Он банкир, не полицейский. И будет решать проблемы сам.
— Именно это меня и пугает.
Тишина. Ева Кассель смотрела в стол. Алекс — в экран. Софи сидела в углу, обхватив себя руками, и не могла перестать дрожать. Николас Дюпон на грани смерти. Николас, с которым она работала четыре года. Человек, которого она презирала, но знала. Теперь стал просто овощем в реанимации с семнадцатью переломами. И Марио Даварини — молодой человек, которому они нанесли физические и душевные травмы. Ради денег. Ради «давления».
Кто мы такие? Кем мы стали?
— Нужно уходить, — запаниковала Кассель. — Сворачивать операцию. Исчезать.
— Нет, — возразил Вайднер.
— Маркус, они убили Николаса. Они идут по нашему следу.
— Именно поэтому мы не можем остановиться, — он подошел к столу. — Если мы исчезнем сейчас, Даварини будет искать нас всю жизнь. Он не остановится, пока не найдет. Единственный выход для нас — это закончить начатое.
— Как?
— Мы должны сломать его окончательно. Так, чтобы ему стало уже не до мести.
Ева покачала головой.
— После того, что случилось? Он будет ждать удара и будет защищаться.
— От внешнего удара — да, — согласился Вайднер и пристально посмотрел на Софи Лоран и добавил: — Но не от внутреннего.
Софи подняла голову. Что-то в его взгляде заставило ее похолодеть.
— Что ты хочешь? — прошептала она.
— Франческа, — пояснил Вайднер. — Его жена. Она уже подала на развод и злится. Франческа готова.
— Готова к чему?
— К большому интервью на ТВ. Публичному и уничтожающему, — Маркус Вайднер подошел к Софи, наклонился и произнес: — Ты знаешь его психологию лучше всех. Ты знаешь, что его сломает. Не потеря бизнеса. Не угроза сыну. Предательство жены. Публичное унижение от человека, которому он доверял тридцать пять лет.
Софи смотрела на Маркуса. На человека, который только что потерял члена команды и думает только о том, как продолжить операцию.
— Николас чуть не умер, — закричала она. — Его пытали. Подумай…
— Он прекрасно знал, на что шел. Николас понимал риски, — отрезал Вайднер. — Мы все знаем их.
— Марио Даварини… Мы это сделали.
— Мы сделали то, что необходимо.
— Маркус, разве это было необходимо? — опешила Софи и встала. Впервые за последние года она набралась смелости ответить ему наперекор. — Мы похитили человека. Пытали. А теперь хотим уничтожить его отца через жену. Ради чего? Ради денег?
Вайднер смотрел на нее спокойно.
— Ради системы, Софи. Ради того, чтобы она продолжала работать.
— Система? — Софи рассмеялась. — Какая система? Мы бандиты. Хуже бандитов. Мы делаем вид, что это наука, что у нас есть моральное оправдание. Но его нет. Нет никакого оправдания для того, что мы делаем.
Тишина.
Вайднер не шевелился. Потом медленно кивнул.
— Софи! — выпалил Маркус. — Свяжись с Франческой Даварини, предложи ей пять миллионов евро за интервью! И еще… — он повернулся к ней. — Тебе нужно отдохнуть. Ты устала. Эмоции мешают мыслить ясно.
Софи поняла, что это не предложение. Это приказ.
Она замолчала.
Как всегда.
Франческа Даварини согласилась на встречу через три дня после того, как подала на развод. Софи представилась консультантом из женской организации, помогающей жёнам влиятельных мужчин выйти из «токсичных отношений».
— Мы работаем конфиденциально, — объяснила она по телефону. — Никаких записей, никаких отчетов. Просто поддержка. Вы не одна, синьора Даварини.
Франческа согласилась. Она оказалась одна во Флоренции, в квартире сестры, в городе, где ее никто не знал. Одна с новостями о муже, с позором, с неопределенным будущим.
Первая встреча прошла в кафе на Piazza della Signoria. Софи стала идеальным слушателем: внимательным, сочувствующим, ненавязчивым. Она не задавала вопросов, а просто кивала, когда Франческа говорила. А Франческа говорила много.
Тридцать пять лет замужества. Тридцать пять лет рядом с человеком, который никогда не говорил о чувствах, работал по шестнадцать часов в сутки. Даварини относился к браку как к деловому партнёрству.
— Он неплохой человек, — вздохнула Франческа, вертя в руках чашку. — Просто… холодный. Отстраненный. Я всегда чувствовала себя одинокой рядом с ним.
Софи кивала. Записывала в блокнот: «одиночество», «эмоциональная недоступность», «чувство неполноценности». Точки давления. Трещины, которые можно расширить.
— Вы когда-нибудь чувствовали страх? — спросила Софи мягко. — Рядом с ним?
Франческа замялась.
— Страх? Нет… не совсем. Он никогда… — собеседница замолчала.
— Никогда что?
— Муж кричал иногда. Только когда был под давлением. Но никогда не… — она не закончила фразу.
Софи наклонилась ближе.
— Франческа. То, что вы описываете — эмоциональная холодность, отстраненность, вспышки гнева — это паттерн. Мы видим его у многих успешных мужчин. Они контролируют всё вокруг себя, включая близких людей. Это форма насилия. Не физического, но насилия.
Франческа смотрела на нее широко раскрытыми глазами и переспросила:
— Насилия?
— Эмоционального. Психологического, — подтвердила Софи и достала из сумки брошюру «Признаки токсичных отношений». — Посмотрите. Узнаёте что-нибудь?
Брошюра была настоящей из реальной организации помощи жертвам домашнего насилия. Софи использовала ее как инструмент. Каждый пункт можно интерпретировать по-разному.
«Партнёр контролирует ваши финансы» — Карло управлял семейным бюджетом, как любой традиционный муж.
«Партнёр изолирует вас от друзей» — Франческа сама жаловалась на подруг, но теперь это выглядело иначе.
«Партнёр обесценивает ваши чувства» — муж не говорил «люблю», значит, обесценивал.
Франческа читала, и Софи видела, как менялось ее лицо. Как тридцать пять лет брака переосмысливались через новую призму. Как нормальное становилось ненормальным. Как любовь становилась насилием.
— Я не думала об этом так, — обескураженно прошептала Франческа.
— Жертвы редко думают, — ответила Софи. — Это называется нормализация. Вы привыкли и адаптировались, но это не значит, что это правильно.
Вторая встреча произошла через два дня. Софи принесла «материалы для размышления». Статьи о жёнах влиятельных мужчин, которые годами терпели абьюз. Истории женщин, которые молчали и жалели об этом. Истории тех, кто заговорил и обрел свободу.
— Молчание защищает абьюзера, — уверяла Софи. — Не жертву.
Франческа плакала. Софи держала ее за руку.
— Я не знаю, что делать, — всхлипывала Франческа. — Если я заговорю… все узнают… позор для семьи…
— А если не заговорите, муж продолжит, — Софи сжала ее руку. — Не с вами. С кем-то другим. Вы хотите, чтобы другая женщина прошла через то же самое?
Третья встреча стала решающей.
Софи пришла с папкой. Внутри специально подготовленные фотографии, на которых Карло рядом с разными женщинами в ресторанах, в машинах, у входа в отели.
Фотографии настоящие. Алекс нашел их в корпоративном архиве банка. Деловые встречи. Партнёрши. Клиентки. Но без контекста они выглядели иначе.
— Это… — Франческа смотрела на снимки. — Кто эти женщины?
— Мы не знаем, — Софи говорила мягко, сочувственно. — Но подумайте о том, сколько «деловых ужинов» было за тридцать пять лет? Сколько «командировок»?
Франческа листала фотографии, руки у нее дрожали.
— Муж говорил, что работает…
— Возможно. — Пауза. — А возможно — нет.
Софи дала ей время. Время, чтобы воображение заполнило пробелы. Время, чтобы каждая фотография обросла историей. Время, чтобы тридцать пять лет доверия превратились в тридцать пять лет обмана.
— Я хочу, чтобы вы кое-что поняли, — просуммировала Софи в итоге. — Вы ни в чём не виноваты. Вы были жертвой. И у вас есть право рассказать свою историю.
— Рассказать?
— Журналистам. Публично, — Софи достала визитку. — Corriere della Sera готовит материал о семьях, пострадавших от скандала. Они ищут голоса жертв. Они ищут ваш голос.
Франческа смотрела на визитку.
— Я не знаю…
— Вам заплатят, — Софи назвала сумму. — Пять миллионов евро. Этой суммы вполне достаточно, чтобы начать новую жизнь, в которой не будет Карло.
Деньги. Свобода. Месть.
Франческа взяла визитку.
На четвертой встрече они «готовились» к интервью. Софи помогала Франческе «вспомнить» детали. Мягко направляла. Уточняла.
— Вы упоминали, что муж кричал. Были ли моменты, когда вы боялись физического насилия?
— Нет… не думаю…
— Но страх был? Хотя бы на секунду? Когда он повышал голос, вы не думали: «А вдруг…»?
— Может быть… однажды… я не уверена…
— Это нормально, когда такие моменты не запоминаются точно. Травма блокирует память, — Софи кивала. — Но ваше тело помнит. Ваш страх — настоящий. Это главное.
К концу встречи у Франчески сложилась новая память. Не совсем ложная, а скорее искусно реконструированная. Обычные моменты превратились в «тревожные знаки». Нормальные конфликты трансформировались в «эпизоды эмоционального насилия». Холодность мужа — в «систематический абьюз».
Софи создала монстра из нормального человека. И жертву — из женщины, которая просто хотела развода.
Интервью записывали в номере флорентийского отеля. Франческа говорила четыре часа. Плакала. Вспоминала то, чего не было. Верила каждому слову потому, что теперь это стало ее правдой.
Софи наблюдала из соседней комнаты, как женщина уничтожает мужчину, которого когда-то любила, слушала ложь, которую сама вложила ей в голову.
Журналист из Corriere — настоящий, и он не знал о манипуляции — видел жертву, слышал боль, записывал историю. Историю, которую Софи написала за него. Когда всё закончилось, Франческа выглядела опустошенной и освобожденной одновременно.
— Спасибо, — поблагодарила она Софи. — За всё. Без вас я бы никогда не решилась.
Софи обняла ее теплым и поддерживающим профессиональным объятием.
— Вы сильная женщина, Франческа. Вы сделали правильный выбор.
Ложь. Еще одна ложь в этой бесконечной цепи.
Франческа уехала с чеком на пять миллионов евро и уверенностью, что была жертвой.
Софи Лоран осталась с осознанием того, кем стала.
Интервью Франчески вышло в воскресном выпуске Corriere della Sera. Восемь полос. Фотографии. Слёзы.
Карло купил газету в киоске на углу впервые за тридцать лет сам, без помощника. Продавец узнал его, отвел взгляд.
Тревожный знак.
Он сел на скамейку в парке напротив Palazzo. Не хотел читать это дома — в стенах, где они прожили вместе тридцать пять лет. Медленно открыл газету.
Заголовок ударил первым: «Я жила с монстром».
В центре полосы находилась фотография Франчески. Постаревшая, с заплаканными глазами, но всё еще красивая. Женщина, которую он любил. Единственная, кого он когда-либо любил по-настоящему.
Карло начал читать:
«Он никогда не говорил мне люблю. За тридцать пять лет — ни разу. Я думала, это просто его характер. Итальянские мужчины его поколения не умеют выражать чувства. Но потом поняла, что он просто не способен любить. Никого. Даже собственного сына».
Карло помнил их первую встречу. Бал в посольстве, 1989 год. Франческа в синем платье, с волосами цвета каштана. Он пригласил ее танцевать и сразу понял: эта женщина будет его женой. Он не спрашивал. Знал.
Да, он не говорил «люблю». Это правда. Слова казались ему дешевыми, затертыми от частого употребления. Он показывал любовь иначе. Показывал делами так, как научил его отец. Дом. Безопасность. Всё, чего она хотела.
Разве этого недостаточно?
«Наша первая брачная ночь была кошмаром. Он обращался со мной как с вещью. Я плакала, а он не понимал почему. Потом стало легче. Я научилась притворяться. Тридцать пять лет притворства».
Карло закрыл глаза. Первая ночь. Он помнил ее иначе. Присутствовала некоторая неловкость, волнение, страх сделать что-то не так. Он был неопытен, несмотря на возраст. Первая жена умерла до того, как он успел узнать женщину по-настоящему.
Он старался. Господи, как же он старался.
«Когда родился Марио, я надеялась, что Карло изменится. Что ребенок смягчит его. Но он смотрел на сына как на инвестицию. „Наследник империи“ — так он его называл. Не „мой мальчик“. Не „сынок“. Наследник империи».
Марио. Его кровь. Мальчик, которого он вытащил из рук похитителей три дня назад. Мальчик, который лежит сейчас в больнице с ампутированным пальцем и с гипсом потому, что отец не смог его защитить.
«Он бил меня дважды. Первый раз — когда я заговорила о разводе после десяти лет брака. Второй — когда узнал, что я разговаривала с адвокатом. Не сильно. Просто пощечины. Но я поняла: я живу с человеком, который считает насилие нормой».
Ложь.
Карло уставился на строчки. Ложь. Он никогда не поднимал на нее руку. Никогда. Это немыслимо — ударить женщину. Его отец бил мать, и Карло поклялся, что никогда не станет таким.
Но кто ему поверит теперь?
«Измены начались на пятом году брака. Я знала о каждой. Секретарши, деловые партнёрши, проститутки. Он не скрывал. Ему было всё равно, что я чувствую. Однажды я нашла в его кармане серьги. Бриллиантовые. Не мои. Когда спросила, он рассмеялся и отшутился: „Не твое дело“».
Серьги. Карло помнил. Подарок для матери на юбилей. Он лишь хотел сделать сюрприз, спрятал в пиджаке. Франческа нашла, устроила сцену. Он объяснил. Она извинилась. Они помирились.
Теперь это стало доказательством его измены.
«Последние годы были худшими. Он стал параноиком. Устанавливал камеры в доме. Проверял мой телефон. Запрещал видеться с подругами. Я жила в золотой клетке с человеком, который контролировал каждый мой шаг».
Камеры появились в доме из-за угроз после кризиса 2008-го. Ее телефон. Он никогда его не трогал. Подруги — она сама перестала с ними общаться, жаловалась на их зависть и сплетни.
Но какая теперь разница? История написана, напечатана и прочитана миллионами.
Он монстр.
«Когда я узнала о расследовании, о грязных деньгах, заработанных на крови, то первой моей мыслью было: „Наконец-то. Наконец-то мир увидит его настоящее лицо“. Я молилась об этом тридцать пять лет».
Карло дочитал до конца. Сложил газету аккуратно, по сгибам. Положил на скамейку рядом с собой. Октябрьское солнце светило мягко. Где-то смеялись дети. Проехал велосипедист. Обычный римский день. Он сидел неподвижно и чувствовал, как что-то внутри умирает.
Не бизнес — бизнес можно восстановить. Не репутация — репутации приходят и уходят. Даже не свобода — адвокаты еще могли что-то сделать.
Умирала вера. Вера в то, что есть люди, которые знают тебя настоящего. Которые видят за маской человека. Которые останутся, когда всё рухнет.
Франческа знала его лучше всех на свете. Знала его страхи, когда он просыпался в холодном поту после кошмаров, связанных со смертью первой жены. Франческа тогда держала его за руку, не спрашивая ни о чём. Знала его слабости: он плакал, когда умер отец, и только она это видела. Знала его любовь — неуклюжую, косноязычную, но настоящую.
И она продала всё это за тридцать серебреников, превратила их жизнь в восемь страниц грязи, превратила его в монстра.
Карло почувствовал, как по щеке течет что-то теплое.
Слеза…
Он не плакал сорок лет с похорон отца. Думал, что разучился.
Оказывается, нет.
Карло сидел на скамейке в парке, шестидесятисемилетний мужчина в мятом пиджаке, и плакал. Прохожие обходили стороной. Кто-то, наверное, узнал. Узнал того самого Даварини, монстра из газет.
Пусть смотрят.
Пусть все смотрят.
Больше не осталось ничего, что стоило бы скрывать.
Карло вернулся в Palazzo к вечеру, прошел мимо охранника, не ответив на приветствие. Поднялся в кабинет, сел за массивный, дубовый стол, помнивший пять поколений Даварини. Стол отца. На столе фотография. Он и Франческа, свадьба, 1989 год. Молодые, счастливые и не знающие, чем всё закончится.
Карло взял фотографию. Смотрел долго. Потом медленно, аккуратно порвал ее пополам. И еще раз. И еще. Пока не остались только белые и цветные, перемешанные на темном дереве клочки. Тридцать пять лет — в клочья.
Он спустился в подвал. Книга лежала там же, где он оставил ее тридцать лет назад. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, почерки разных веков.
Карло читал всю ночь. Человеческий мир его предал. Партнеры, клиенты, друзья, жена. Все, кому он доверял. Все, ради кого работал. Если есть хоть что-то за пределами этого мира — пусть. Если нет, то он ничего не теряет. Терять больше нечего.
Символ. Слова. Кровь. Искренность.
Враг? Друг? Он не мог определить.
Но это не важно. Важно другое. У него появилась надежда найти выход.
В серверной на вилле Софи смотрела на мониторы. Камеры показывали Карло в парке. Показывали, как он читает газету, складывает ее, сидит неподвижно. Минуту, пять, десять.
Как плачет.
Софи видела его лицо крупным планом. Видела слёзы. Видела, как ломается человек, который три недели сражался с невидимым врагом.
Она сделала это.
Она нашла его слабое место. Софи указала, куда бить. Жена. Публичное предательство. Это его уничтожит.
И это уничтожило.
Софи выключила монитор. Встала. Подошла к окну.
В стекле отражалось ее бледное лицо с темными кругами под глазами. Лицо человека, который потерял право называться человеком.
На тумбочке лежало досье Антона Левана. Историк и человек, который сказал Форме «нет». Человек, который работал на тех, кто пытался остановить таких, как они.
Софи смотрела на его фотографию и думала: «Что бы ты сделал на моём месте?»
Ответ очевиден, именно поэтому она не могла его принять.
Пока не могла.
Но время приближалось. Софи чувствовала это.
Скоро ей придется выбирать.