Стою, смотрю на стрелки на приборах. Температура на выходе — 240 градусов. Пришлось ускорить работу вентиляторов, уменьшая на месяцы сроки их жизни, но… Выше 250 градусов было слишком опасно для алюминиевых ТВЭЛов, а так: если сегодня все пройдет по плану, то уже к вечеру можно будет перевести их в штатный режим.

— Виктор! — в рубку ворвался Флеров, размахивая на ходу руками. — У меня та-акая идея! Ты закачаешься!

— Говори, — настроение скакнуло вверх от энтузиазма моего соседа.

— Это так просто! — выпалил тот. — Я вот все думал над тем, что ты сказал про опасности водяного охлаждения. Как оно будет только усиливать реакцию в случае аварии, а потом сообразил: почему бы не посмотреть шире. Зачем упираться в изначально опасную тему, если эту беду на самом деле легко обойти.

— И ты придумал? — в голове закрутились десятки вариантов того, что мог создать этот неугомонный ученый.

— Торий! — выпалил Флеров, и внутри все опустилось от разочарования.

Элемент номер 90 в таблице Менделеева был радиоактивен — это правда. Собственно, как и все остальные элементы, расположившиеся выше свинца. Варианты с его реакцией исследовали в моем времени еще в рамках Манхэттенского проекта, но в итоге отказались. По ряду вполне конкретных научных и технических причин, но в мое время его снова начали вспомнить. Неожиданно чуть ли не как революционное решение всего атомного вопроса, особенно в Китае, вот только… Если он что и решал, то точно не проблемы выработки электроэнергии и создания оружия, скорее, наоборот.

И теперь нужно было все это аккуратно объяснить Флерову. Да так, чтобы не растоптать его энтузиазм и, что даже важнее, не превратить его в кого-то вроде Смирнова, кто в следующий раз не придет поделиться радостной новостью, а сразу начнет что-то химичить за спиной. Со всеми вытекающими последствиями.

— Понимаешь, его, во-первых, просто больше в мире, — Жора загибал пальцы, перечисляя плюсы своей задумки. — Во-вторых, у меня есть знакомый в Красноярске, так он пишет, что у них есть идея построить комбинат для добычи монацитового песка в Таракстрое. А это не только редкоземельные металлы, но и как раз торий. В любом нужном нам количестве! В-третьих, самое главное — у него огромная температура плавления. Даже в случае аварии вероятность того, что он повредит ТВЭЛы и вырвется наружу стремится к нулю. Конечно, нужно будет посчитать, насколько хорошо он делится, но у меня насчет него самые хорошие предчувствия.

Флеров замолчал и посмотрел на меня в ожидании похвалы. Увы, в серьезной науке чаще приходится ошибаться, чем угадывать.

— Контраргументы, — вздохнул я. — Первое, элементы с четным количеством ядер, как показали исследования с изотопами урана, не делятся. Нечетные — наши бро, четные — не бро. Второе…

— Подожди! — оборвался меня Флеров, даже не обратив внимание на случайно вырвавшиеся англицизмы. — То есть, торий нельзя использовать в реакторе.

— Можно, — успокоил я его, — Но не напрямую, а как топливо, чтобы выделить уже подходящие нам элементы.

— И есть какие-то расчеты? — Флеров посмотрел на меня с такой надеждой.

— Есть, — выдохнул я. — Берем торий-232, облучаем его нейтронами, потому что сам он не будет делиться.

— То есть, уже понадобится твой уран? — помрачнел Жора.

— Минусы четных элементов, — напомнил я. — Дальше наш торий-232 поглощает летящие в него нейтроны и превращается в торий-233. Нечетное число, уже лучше, но этот изотоп живет мало, период полураспада около двадцати минут. А процессы внутри идут дальше: наш нестабильный нейтрон превращает в протон и переходит в период бета-минус распада.

— Как у Резерфорда, — закивал Флеров. — Сколько?

— Около месяца.

— Значит, мы берем торий, облучаем его и через месяц?

— Нейтрон снова превращается в протон, и мы получаем уран-233, и вот он уже подходит для работы в реакторе. В теории у него будет даже более высокий выход нейтронов, но… Опять же с парой нюансов. У урана-233 быстрее проходит смена поколений, что потребует управления процессом на огромных скоростях, которые просто невозможно обеспечить ручными или механическими методами. Нужно развивать электронику. А еще в процессе будет выделяться изотоп таллия-208, который, зараза такая, выдаст жесткое гамма-излучение раз в 20–30 больше, чем у урана. А это дополнительная защита, а, скорее, даже требование, к созданию комплексов, которые смогут обслуживаться полностью без участия человека.

— А ты уверен во всех этих расчетах? — без особой надежды спросил Жора.

— Нет, конечно, — широко улыбнулся я. — Это только теория, и, если ты захочешь в свободное время ее проверить на крепость, я не против. Но исключительно с учетом тех опасностей, о которых я говорил.

— Спасибо! — улыбка вернулась на лицо Жоры, и тот снова погрузился в свои мысли.

Вокруг тем временем начали собираться другие участники намечающегося извлечения ТВЭЛа, и теперь уже шиза воспользовалась моментом, чтобы попытать меня вопросами.

— А ты, что думаешь про ториевые реакторы?

— Просто один из вариантов развития, со своими плюсами и минусами. На момент моего исчезновения только для четвертого поколения рассматривали шесть разных технологий.

— И все же. Тебе же он не нравится? Или это только из-за того, что китайцы его так нагло рекламируют?

— Это только мое мнение…

— Перед кем ты оправдываешься?

— Действительно. В общем, у ториевых реакторов есть одно очевидное преимущество перед классикой, о котором не говорят вслух, но которое просто невозможно не заметить. В этом варианте цикла практически нереально выйти на элементы для создания ядерного оружия. В рамках 21-го века и идеи нераспространения, возможно, это и разумно. Но в нашем случае, я уверен, нужно поступать так, как в свое время поступили Ферми с Оппенгеймером.

— Это как?

— Признать, что такое усложнение нам, ни к черту, не нужно и делать то, что можно довести до ума как можно быстрее.

— Но кому-то другому технологию можно и впарить, — мечтательно добавила шиза. — Обмануть или навязать, как получится…

Я уже не стал ей отвечать. В рубку зашел Хлопин, которого я пригласил, чтобы показать наши успехи и заодно договориться о сотрудничестве на будущее. И значит, можно было начинать. Взгляд зацепился за дежурящую сегодня у микрофона Гоглидзе — а девчонка, кажется, делает карьеру — я кивнул ей. Ирка задержалась на мгновение, сглотнула, но быстро взяла себя в руки, и через мгновение ее голос уже уверенно гремел по динамикам «Ямы».

— Всем занять свои места, начинаем обратный отсчет. Повторяю! Начинаем эксперимент номер «Тэ ноль два», обратный отсчет: шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

Очень хотелось верить, что в эти мгновения каждый еще раз прокручивает в голове, что именно ему нужно будет сделать в ближайшее время. Что бы ни случилось!

* * *

Виталий Григорьевич Хлопин знал, что многие считают его домоседом, что он, якобы, не очень любит вырываться из своего радиевого царства… Но насколько же мало его знали эти люди! Он за свою жизнь он поработал консультантом при Гелиевом комитете, Союзредмете, комитете по химизации народного хозяйства. Он читал лекции студентам, он занимался собственной научной деятельностью, причем не только печатался, но и вывозил в поля целые экспедиции. Естественно, когда небезызвестный уже в не только в узких, но и широких кругах студент Антонов пригласил его на новый эксперимент в «Яму», он согласился.

Кто-то из его коллег, оставшихся за бортом, заметил, что это недостойно статуса профессора принимать такие предложения. Сказали бы они это членам Политбюро, которые в отличие от обычных доцентов не увидели ничего зазорного в том, чтобы заглянуть сюда. А после того, как Хлопин оценил новые системы вентиляции Флерова и, главное, увидел промышленный подход Антонова к получению редких металлов, он не сомневался: все это — только начало.

— Игорь Васильевич, вас тоже сегодня позвали, — Хлопин обратил внимание, что рядом с ним оказалось место Курчатова. — А злые языки говорят, что вы уже собираете чемоданы в Москву.

— Злые языки много чего говорят. И редко правду, — Курчатов поморщился, но закончил немного неожиданно. — Впрочем, такая вероятность на самом деле присутствует, и, прежде чем это случится, вы не согласитесь со мной поговорить?

Хлопин кивнул. До него доходили слухи, что Курчатов недавно начал работать над выделением нового радиоактивного элемента, забираясь, прямо-таки говоря, на его поляну. Это было неприятно, но все равно интересно. Тем временем стоящая у микрофона студентка закончила отсчет, и дверь в зал реактора начала медленно открываться. Не маленькая, через которую заходили постоянно снимающие с него показатели ученые, а большая, во всю стену. И через нее в помещение въехал настоящий танк.

Нет, просто показалось, но эта штука была на самом деле массивной.

— Позвольте представить вам Дровосека, — заговорил тем временем Антонов, — Если официально СМРУВИ-01, специальная машина по работе в условиях высокого излучения. Если в обычных обстоятельствах мы стараемся направить все потоки внутрь реактора, экранируя их как только можно, то теперь мы фактически сами снимем часть брони и дадим им вырваться наружу. Для обычного человека без защиты такой поток излучения — верная смерть…

Хлопин понимающе кивнул, глядя на стального монстра. Параллельно часть его сознания впитывала и оценивала спецификации. Десять миллиметров стали, чтобы отсеять бета-частицы, сто пятьдесят миллиметров свинца — жесткая защита уже от гаммы, благодаря которой излучение режется в тысячу раз. А между ними еще и полметра бетона — еще пара ноликов к коэффициенту защиты. Неудивительно, что этот Дровосек перемещался внутри зала реактора не на колесах, а по специально проложенным для него рельсам.

Процесс перемещения и подготовки к работе должен был занять какое-то время, и Антонов предложил потратить его с пользой, позадавая друг другу вопросы.

— А почему бы не обойтись только свинцом для защиты машины? — предложил первую тему Хлопин. — Если не хватит пятнадцати сантиметров, взяли бы тридцать. Все равно было бы мобильнее, чем с таким количеством бетона. Как вариант, можно было бы прикрепить Дровосека к кран-балке, и тогда было бы удобнее доставать из реактора топливные элементы. Вы ведь это планируете сделать?

— Все верно, — закивал Антонов. — Сверху действительно было бы проще работать. Более того, я искренне верю, что когда мы доработаем механику и сможем обойтись без участия людей, то именно к этому способу в итоге и придем. Но сейчас — защита оператора дровосека стоит во главе угла. А нам нужно остановить не только первичное гамма-излучение от топлива, но и вторичное, которое так или иначе появится внутри свинцовых пластин. И нейтроны. Поэтому комбинированный экран показал лучшие результаты. В теории. На практике же мы все узнаем именно сегодня.

— Я правильно понимаю, что реактор сейчас остановлен? — задал свой вопрос Курчатов.

И Хлопин только сейчас обратил внимание, что серебристые стержни, которые были подняты во время запуска машины, теперь снова были спрятаны в корпус. И показания температуры и мощности тоже опустились.

— Все верно, — снова кивнул Антонов. — Реактор был остановлен по двум причинам. Первая, мы бы не смогли позволить себе вытащить ТВЭЛ на горячую. Не уверен, что какие угодно системы защиты тогда помогли бы нам справиться с излучением и температурой. И вторая, нам нужно было время, чтобы часть элемента 93 превратилась в элемент 94. Если наши с вами расчеты верны, то в одном топливном элементе получится около 15 миллиграммов их пятидесятипроцентной смеси.

Хлопин сжал кулаки. Он занимался радиоактивными веществами всю свою жизнь, и что? На старости лет молодежь обсуждает не то что открытие, а получение элементов, которых просто не существует в природе, словно это какая-то мелочь. Когда они успели все это рассчитать? Когда настолько его опередили?

— Все еще называете их по цифрам? — Курчатов тем временем улыбнулся.

— Ну вы же знаете, я за планетарные названия, вы за именные. Цифры выглядят как неплохой компромисс.

— А я все же настаиваю, что Марксий и Лениний должны напоминать ученым, которые будут с ними работать, о коммунистической идее. Все-таки в таком опасном направлении никак нельзя забывать об этике. Кстати, Абрам Федорович со мной полностью согласен.

— А если дойдет до оружия? — Антонов словно включился в середину давно идущего спора. — Разве мы хотим, чтобы имя Ленина оказалось так тесно сплетено с бомбой или ее последствиями?

— Кхм, — Хлопин напомнил, что сейчас не время для научных диспутов.

Впрочем, отвлечение Антонова совершенно не сказалось на процессе — и без него каждый из участников знал свой маневр, четко понимая и представляя, что нужно делать. Дровосек медленно двинулся вперед, и одновременно заработал кран-балка, фиксируя и поднимая крышку реактора. Тут же скакнули показания выведенных на пульт рубки приборов.

— Ионизационная камера: увеличение с пяти сотых до пятнадцати рентген в час, — озвучила следящая за стрелками девушка.

Взгляд Хлопина невольно скользнул к одному из висящих на стене плакатов. Было не очень понятно, откуда без детальных исследований Антонов взял цифры, но изображенная там кривая выглядела очень наглядно. Пятнадцать рентген — за час можно было получить легкую форму лучевой болезни, за четыре часа — тяжелую, за сутки — гарантированная смерть. Их самих, как и оператора внутри Дровосека, защищали свинец и бетон, но все равно стало неуютно. Невольно в голову полезли мысли, а что было бы, открой кто-то реактор Антонова сразу, целиком, да без остановки.

— Счетчик Гейгера-Мюллера — максимальное значение, — девушка озвучила показания следующего прибора, который оказался совершенно бесполезен.

Впрочем, чего и следовало ожидать при мощном потоке гамма: трубка заполнилась и теперь, пока излучение не ослабнет, подключенный к ней динамик так и будет пищать. О считывании отдельных частиц не могло идти и речи.

— Сцинтилляционный детектор — 20 импульсов в минуту, — последний новый датчик, который отслеживал в основном нейтроны, показывал минимальные значения.

Хлопин кивнул своим мыслям: пока все шло в соответствии с теорией Антонова. Реакция деления остановилась, ее след ослаб, а вот гамма от продуктов распада била все рекорды. Тем временем первый кран ушел в сторону и над реактором остановился второй, готовясь захватить один из ТВЭЛов. Вот только самому ему это было никак не сделать. Нужна была помощь человека, но… Хлопин аж головой тряхнул, представив кого-то живого в этом аду. Оставалось использовать технику, для чего и был создан Дровосек. Но справится ли он?

Все собравшиеся в рубке тоже замерли, ожидая продолжения.

— Игорь, давай, — голос Антонова нарушил тишину, и тут же одна из рук Дровосека пришла в движение.

Пантографы для передачи движения, тросы, канаты — Хлопин смотрел на машину, пытаясь понять ее точный принцип работы. Хотя чего тут думать? Сохранить человеческую универсальность и при этом максимально отделить живую плоть от радиации.

— Излучение внутри Дровосека — одна десятая рентгена, — Антонов, как оказалось, разместил датчики и внутри машины. Стало немного спокойнее за этого неизвестного Игоря.

Тем временем рука робота поднялась над реактором, развернулась и начала медленно опускаться вниз. Было немного непривычно после пробирок и миллиграммов веществ в Радиевом смотреть на подобные грубые методы, но пока они работали… Неожиданно Хлопин задумался, а как оператор из Дровосека вообще работает вслепую — там же не было никаких окон. Впрочем, ответ оказался таким очевидным. Расстояние и угол для руки были известны заранее, поэтому парень просто повторил то, что делал раньше на тренировке. А потом включился наблюдатель со стороны, который по миллиметру начал выравнивать положение руки. Еще, еще немного — смотреть за стыковкой манипулятора было волнительно. Иногда создавалось ощущение, что все, лучше уже не будет, пора идти до конца и пытаться захватить крышку ТВЭЛа, но… Дровосек опускал руку на пару сантиметров и снова тратил время на калибровку.

— Захват, — и вот время все-таки пришло.

Хлопин тут же бросил взгляд на часы: казалось, пролетела целая вечность, а на самом деле меньше десяти минут. Даже сквозь стену и стекло до ушей ученого донеслось шуршание механизмов, а потом четкий щелчок.

— Есть захват, отцепляем руку, — выдохнул Антонов и дал команду Дровосеку отходить от реактора.

Тут же раздался еще один щелчок, нижняя секция руки робота осталась закрепленной на макушке ТВЭЛа, а сама коробка медленно покатила назад. Всего на пару метров, но даже они были важны, уменьшая возможное облучение коробки и ее оператора. Одновременно с кран-балки опустился захват, который уже довольно грубо обхватил остаток руки. Захват, канат натянулся, фиксируя готовность продолжать.

— Понимаем, — еще одна команда Антонова.

Какие-то манипуляции его люди делали сами, но каждый новый крупный этап эксперимента начинал именно он. Лично. Словно беря на себя ответственность за то, что возможно случится в следующую секунду. Лебедка тем временем загудела и медленно, чуть ли не по миллиметру начала тянуть ТВЭЛ вверх.

— Температура алюминия оболочки — сто десять градусов и медленно растет, — в рубку полетели новые данные.

Хлопин оценил, что Антонов подумал не только о том, чтобы зацепить ТВЭЛ из реактора, но и разместить рядом термопару для контроля его температуры. Очень несвойственная молодости предусмотрительность. Вот только… А почему градусы не стоят на месте? Обычно после извлечения топлива из топки оно остывает, а тут все словно специально идет не так. Неужели авария? Хлопин сам не заметил, как сказал последнюю фразу вслух.