Дом Зотовой пах лавандой.

Меня провели через анфиладу, где каждая вещь стояла на своём месте так давно, что вросла в него. В малой гостиной пришлось подождать. Из глубины дома долетал звонкий голос Маши, читающей по слогам. Слоги давались ей с боем, но отступать она не собиралась.

Аглая Павловна вошла без шороха, как умеют только очень властные женщины.

— Веверин, наконец-то. — Она указала на кресло и села напротив. — Маша тебя в окно увидела, бросила книгу, запрыгала. Я не пустила, у неё урок. Но учти: уйдёшь, не заглянув к ней, — обидишь ребёнка. И меня заодно.

— Зайду обязательно.

— Вот и хорошо. Чай сейчас принесут. — Она оглядела меня с головы до ног. — Ну, рассказывай. Для визита вежливости хватило бы записки. Значит, у тебя дело, и, судя по тому, как ты сидишь, ты не знаешь, с какой стороны к нему подступиться. Мне уже интересно.

Я и не собирался ходить кругами. С этой женщиной политес был тратой времени, и она первая это озвучила.

— Дело. Только не торговое и не государево. — Начало не подбиралось, и я пошёл напрямик: — Не знаю что с Варей делать.

Аглая Павловна откинулась в кресле с видом человека, дождавшегося давно предсказанной погоды.

— Так. А я думала, ты с этим ещё месяц проходишь. Ну, говори как есть.

— Хорошо. Я запутался. — Слова шли трудно. О припасах или кухне я мог говорить часами, а тут язык спотыкался на ровном месте. — Вы знаете, как мы живём. Полгода назад мы с Матвеем купили дом, а в доме оказалась Варя со своей оравой. Выгонять я их не стал, так и зажили. Вроде бы одной семьёй, только между нами с ней всё это время была дистанция. С первого дня. Я чужой человек, который вошёл в её дом и стал главным. Она это приняла, но близко не подпустила.

— Ещё бы она подпустила. Девушка, которая одна тянула столько детей в трущобах, никого близко не подпускает. Она на этом и выстояла. Дальше.

— А дальше я дрался. Гильдия, Белозёров, поджог, убийца, блокада, турнир. Ни одного спокойного вечера. Я воевал, она держала тыл. Дом, дети, трактир — всё на ней стояло. И думать о ней… так думать… мне было некогда.

— А теперь?

— Теперь войны кончились. Первая тихая неделя за полгода. И я ловлю себя на том, что смотрю на неё, и что-то во мне сжимается. А что это — не знаю. Может, то самое. Может, привычка. Благодарность за полгода общего котла. Я в продуктах никогда не ошибаюсь, Аглая Павловна, а тут не могу разобрать состав. Времени не было научиться.

Внесли чай. Аглая Павловна разлила сама и заговорила, только когда за прислугой закрылась дверь.

— Сколько тебе лет, Веверин?

Вопрос был с подвохом, и я ответил осторожно:

— По бумагам скоро двадцать один.

— По бумагам. — Она усмехнулась в чашку. — Я сотню мужчин переслушала за свою жизнь, и ни один твоего возраста так не говорил. Ну да ладно, чужих тайн не выпрашиваю. Слушай теперь меня. Сначала скажу про неё, потом про тебя, потом — что делать.

Она отставила чашку.

— Про Варю. Ты верно разглядел дистанцию, только не понял, из-за чего она есть. Раньше ты был для неё свой. Дерзкий трактирщик из Слободки. Такого можно ругать, что не ест, с таким можно спорить. Расстояние было, но между своими. А потом ты за полгода стал вотчинником и правой рукой государя. Она смотрит на всё это и по сто раз на дню спрашивает себя: а я-то кто при нём теперь? Она ведь не глупа, Веверин, в этом вся беда. Глупая уже мерила бы платья и представляла себя боярыней. Умная видит наперёд. Столицу, Совет, боярских дочек вокруг тебя. Беда в том, что умная сама себе вынесла приговор: я для него слишком простая. Вот и весь секрет. Она не отдалилась от тебя. Она испугалась, что теперь не имеет права приблизиться.

Я молчал.

— Теперь про тебя. Ты сказал: не знаю, что чувствую. И правильно, что не знаешь. Откуда? Ты полгода из боя не выходил. Когда человек дерётся за жизнь, ему не до сердечных разборов. Всё это в нём спит до мирного времени, иначе не выжить. Я это знаю не из книжек. Я вдовой поднимала дело мужа, одна, среди мужчин, которые ставили на то, когда я разорюсь. Мне тогда тоже было не до чувств. Так с чего бы тебе сейчас разобраться в том, на что у людей годы уходят?

— И что вы предлагаете? Разбираться сейчас?

— Ни в коем случае. Сейчас ты только дров наломаешь. — Она покачала головой. — Смотри, что будет. Ты подойдёшь к ней и что-нибудь скажешь, честно, как ты умеешь. А она с перепугу поймёт всё криво. Решит, что зовёшь из жалости. Или что тебе просто нужна хозяйка при доме. И согласится, вот что хуже всего. Согласится, потому что считает себя обязанной тебе по гроб жизни. И будете вы оба жить и до старости гадать, что это было — любовь или расчёт с благодарностью. Оно тебе надо?

— Нет.

— То-то. Вам обоим нужно другое, и оно само едет к тебе в дом. Разлука вам нужна. — Она сказала это просто. — Ты уезжаешь по делу. Лучшей проверки не придумать. Если там, среди дел, приёмов и придворных красавиц, тебя будет тянуть к ней вот тогда ты всё и поймешь. Сам, без подсказок. И она здесь без тебя своё поймёт. Время в таких делах — самый честный советчик, честнее меня.

Я хмыкнул. Крутил два решения, взять или оставить, и оба были плохие. Третье лежало не там, где я искал. Всего-то и нужно было дать времени доварить то, что не доварилось.

— Но просто уехать и оставить её ждать…

— А кто сказал «ждать»? — Аглая Павловна подалась вперёд. — Слушай вторую половину, она важнее первой. Ты уезжаешь, вотчина остаётся. На кого оставляешь? Только не говори, что не думал, ты обо всём думаешь заранее.

— Думал, конечно. Хозяйство расписано: старшие пацаны каждый на своём участке, Угрюмый присматривает за порядком, а над всей Слободкой — Михаил Игнатьевич. Он бывший посадник, город знает насквозь, бумаги, суды, гильдейские дела — всё через него пойдёт. Варя — дом, дети, трактир, как всегда.

— Как всегда, — повторила Аглая Павловна, и в её голосе появилась ласковая насмешка. — Вот. Вот оно, Веверин. План у тебя хороший, спорить не стану. Крепкий план. Михаил Игнатьевич — голова, Угрюмый твой — сила, пацаны — руки. Всё учтено. Кроме того, что в этом плане Варя опять там же, где была все полгода. При доме, при детях, за чужими спинами. Ты уедешь, вернёшься через полгода, и что изменится? Она так и будет смотреть на тебя снизу вверх и спрашивать себя, кто она при тебе. Ты сам, своими руками, только что расписал ей ещё полгода этого страха.

Я открыл рот возразить. Закрыл. Она была права.

— А теперь переверни свой план с головы на ноги. — Аглая Павловна отрезала ладонью воздух. — Всё то же самое, все те же люди, одна перестановка. Наверху — она. Наместница Слободки. Не ключница, не старшая по дому, не «Варя, которая приглядит». Наместница. Официально, с печатью, при народе, с оглашением — ты один умеешь такое обставить. Михаил Игнатьевич при ней советником, и это ему по чину. Он стар, ему власть уже в тягость, а опыт девать некуда, пусть учит. Угрюмый при ней силой. Пацаны при ней руками. А правит — она. Казна, стройки, ряды, спорные дела — её слово будет последнее.

Решение вставало на место с почти слышным щелчком. Я крепко задумался.

— Она полгода держала твой тыл, но держала за твоей спиной, — продолжала Аглая Павловна. — А теперь пусть подержит одна, своим именем. Пусть ошибается и сама чинит ошибки, пусть спорит, пусть сидит ночами над книгами, благо есть у кого спросить совета. Когда она удержит Слободку — а она удержит, я эту девочку знаю, — она сама себе ответит на свой вопрос. Кто она при тебе. И бояться перестанет. Человеку, который правил вотчиной, боярские дочки не страшны. — Она откинулась. — Вернёшься и увидишь не девочку, которая ждала у окна, а хозяйку. Вот тогда, на ясную голову, и поговорите. Если будет о чём. А не будет — что ж, останется у тебя лучший наместник на Севере и надёжный тыл. При любом раскладе ты в выигрыше. Плохого в этой ставке нет.

В гостиной стало тихо. За стеной Маша одолела трудный слог и торжествующе повторила его три раза подряд.

— Аглая Павловна. Я шёл за советом, а вы решили задачу целиком, с гарниром.

— Не льсти, я этого не люблю. — Но по глазам было видно, что довольна. — Лучше скажу, почему я с тобой вожусь, ты ведь наверняка гадал. Таких, как ты, я за жизнь видела двоих. Второй был мой муж. Ты пришёл в город с именем, которое мог выложить на стол в первый же вечер, и половина дверей открылась бы сама. А ты его спрятал и начал с лотка. С драки, с трущоб, с чужих детей. Полгода — и ты помощник государя. Вес, который руками заработал, а не грамотой. Такое я уважаю, Веверин. Это редкость.

Она взяла чашку, сделала глоток и сменила тон так гладко, что я не заметил шва.

— Ну, довольно нежностей. Раз уж ты у меня, есть деловой разговор. Не вздумай отказываться, пока не дослушаешь.

Она прищурилась, и её взгляд прошёлся по мне сверху вниз, как по рулону дорогого сукна.

— Скажи-ка мне. Кто тебе шьёт?

— Шьёт? — Я оглядел себя. — А что не так с моей одеждой?

— С ней всё так, Веверин, в том и дело. — Аглая Павловна поставила чашку. — Ты хоть знаешь, что твой чёрный кафтан обсуждает весь Вольный Град? Чёрный, как ночь, ни золота, ни парчи, пуговки чернёного серебра, воротник этот твой, стойкой. А боярыни, к твоему сведению, спорят где такое взять. Портные с ног сбились. Им несут твой крой, срисованный по памяти, требуют такой же. Они шьют. Выходит убожество. Потому что по памяти можно повторить воротник, но нельзя повторить, посадку. Дай мне твоего портного и лекала.

Я моргнул. Разговор свернул туда, куда я не ожидал.

Кафтан я придумывал сам, перед первой большой встречей с купечеством. Задача была простая: войти в зал так, чтобы меня запомнили раньше, чем я открою рот. Я взял строгий силуэт из прошлой жизни, убрал всё лишнее, оставил чёрное сукно, стойку и серебро. За ткань пришлось выложить безумные деньги. Портной ругался на непривычный крой и перешивал трижды. Результат окупился в первый же вечер. В зале, набитом парчой и мехами, чёрная строгая фигура работала громче любого герба. Оружие сработало. О том, что оно продолжает стрелять по всему городу, я не думал ни разу.

— Лекала отдам, не жалко, — сказал я. — И портного пришлю. А вам это зачем, Аглая Павловна?

— Затем, что я хочу открыть дело. — Она выпрямилась, и я увидел, как в ней проступает львица, что удержала хозяйство против недоброжелателей. — Настоящий Модный Дом. Первый на Севере. Не лавку портного, где шьют что скажут, а место, которое само говорит городу, что носить. С мастерами, с показами для знати и готовым платьем для тех, кто попроще. Я об этом думаю третий год, Веверин. Деньги есть, мастеров найду, помещение присмотрено. Не хватало только идеи с чего начать так, чтобы город ахнул. А теперь ты ходишь по улицам в своём чёрном, и город уже ахает. Понимаешь, что это значит?

Я понимал. Я понимал даже больше, чем она успела сказать, потому что в голове уже щёлкало и складывалось.

Одежда — это знак. Кто как одет, тот так и стоит. Сейчас северная знать одевается из дедовских сундуков, купцы подражают знати, а соседи посмеиваются над всеми разом и везут свои фасоны с Запада, и вместе с фасонами — взгляд свысока. Кто одевает людей, тот и главный. Это правило старше денег.

А теперь если взять и всё это перевернуть. Если Север начнёт одеваться по-своему, в то, чего нет ни у кого… Сначала в очередь выстроится своя знать, потому что новое. Потом купечество. А через год-другой заезжие послы увезут крой домой, и соседские модницы и модники начнут изводить своих портных. И соседи, сами того не замечая, станут смотреть на Север снизу вверх. Влияние через тарелку я уже освоил. Мода работала по тем же рецептам.

— Веверин. — Аглая Павловна следила за моим лицом с профессиональным интересом. — Я тебя знаю недолго, но это выражение уже выучила. Ты сейчас что-то считаешь, и результат тебе нравится. Делись.

— Делюсь. — Я подался вперёд. — Вы задумали дело крупнее, чем сами описали. Вы говорите: Модный Дом, переодеть город. А я скажу, что будет дальше, если сделать правильно. Одеваться начнёт весь Север. Следом соседи. Мода расползается сама, её не остановишь на границе, пошлину на неё не введёшь. Тот, кто её диктует моду, получает чужое желание подражать, чего не купишь ни за какое золото. Кому подражают, того не считают варваром. С тем договариваются охотнее, у того покупают дороже, того слушают. Это влияние чистое, как ваш чай, и расходится оно без единого солдата.

Аглая Павловна сидела очень прямо. Глаза у неё горели.

— Продолжай.

— Продолжаю. Лекала и портной — мелочь, это один кафтан. — Я усмехнулся, чувствуя знакомый рабочий азарт. — Я могу нарисовать вам фасонов на пару лет вперёд. Например, мужской костюм, по фигуре, без золотого шитья и меховой горы — столица ахнет, потому что рядом с ним всё их парадное станет выглядеть дедовыми лаптями. Женское платье с чистыми линиями, без пятнадцати юбок. Рабочую одежду, добротную, ладную, для мастеровых и приказчиков, а это самый большой рынок. В моей голове этого добра больше, чем рецептов, а рецептов там немало.

— Откуда? — спросила она в упор.

— Оттуда же, откуда сахар из свёклы и мороз из соли. — Я развёл руками. — Считайте, что мне много хороших снов снится. Вопрос в другом, Аглая Павловна. Рисовать я умею только внешний вид. Лекала делать, кроить и ставить дело — нет, и учиться некогда. Нужен человек, который возьмёт всё это и превратит в империю.

— И?

— И я сижу у неё в гостиной, пью её чай.

Аглая Павловна засмеялась. Смеялась она хорошо, в голос, без жеманства, и я подумал, что этот смех в её доме звучит нечасто.

— Ах, Веверин. — Она промокнула глаза платком. — Я его позвала лекала выпросить, а он мне сватает империю.

— Предлагаю пакт. — Я стал серьёзным. — Условия такие. С меня: рисунки, идеи, сколько потянете, и монополия. Никому другому я этого не дам ни за какие деньги. С вас дело целиком. Мастерские, люди, торговля, показы. Сначала Вольный Град. Потом, когда закреплюсь в столице, — столица, я открою вам двери, которые открываются мне. А когда наши бояре начнут ходить по струнке в вашем крое, примемся переодевать соседей. Вот тогда и посчитаем, кто кому что подарил.

Она долго молчала. Пальцы постукивали по подлокотнику, взгляд ушёл куда-то за моё плечо, и я не мешал: человек считал. Наконец она посмотрела на меня.

— Условие у меня одно, Веверин. В кройку и цвета ты не лезешь. Рисунки давай какие хочешь, а что из них шить, кому и почём — решаю я. Ты в тканях понимаешь примерно как я в твоих отварах.

— Согласен. Я и не собирался лезть.

— Тогда договорились. — Она кивнула спокойно, как подписывают обычную сделку, и только пятна румянца на скулах выдавали, что сделка не из обычных. — Бумаги составим до твоего отъезда, пришлю стряпчего. И портного своего отправь ко мне завтра же, вместе с лекалами, пока ты не уехал и всё это не легло на полку ещё на три года.

— Завтра будет.

Аглая Павловна подлила мне чаю, и по её лицу я понял, что разговор не кончен. Она умела заканчивать беседы мгновенно, одним наклоном головы, после которого гость сам вставал и откланивался.

— Теперь ещё об одном. — Она грела ладони о чашку. — С Варей решили, с делом решили. А что ты надумал с детьми? Ты им фамилию дал, весь город об этом только и говорит. Фамилия — это хорошо. А дальше?

— Дальше так. С собой в столицу беру поваров. Матвея, Макара, Тимку и Гришку. Остальные остаются дома, при Варе. Хозяйство, учёба, работа в трактире.

— Всё как было, — повторила она, и в голосе появилась знакомая нота. — Веверин, а тебе не приходило в голову, что для них это уже мало?

— Приходило. — Я отставил чашку. — За этим, честно говоря, я тоже к вам шёл, просто вы опередили. Смотрите сами, что получается. Фамилию я им дал, землю дал, в метрику вписал. По бумагам они теперь наследники боярского рода. А по сути? Читает из всех сносно один Тимка, и то потому, что я заставлял ради рецептов. Маша вон у вас со слогами воюет. Счёт знают на уровне лотка: сдачу посчитать могут, смету — нет. Про то, как держать себя за столом я вообще молчу. Я подготовил сытых, здоровых, работящих ребят. Теперь мне нужно вырастить наследников, у которых имя не будет висеть на вырост, как чужой кафтан.

— И ты хочешь…

— Хочу просить вас взять их учение на себя. — Я сказал это прямо. — Не самой с указкой стоять, понятно. Найти учителей. Выстроить порядок обучения, спрашивать с них, гонять лентяев. Вы Машу учите — я видел, как она у вас читает. Она за месяц у вас взяла больше, чем за полгода у нас дома, потому что дома её жалеют, а у вас с неё требуют. Вот такое мне нужно для всех. Деньги это не вопрос. Лучше вас я никого не знаю для этого дела.

Аглая Павловна смотрела на меня поверх чашки. За стеной, будто по заказу, Машин голос упрямо одолевал очередную строку.

— Знаешь, что в тебе удобно, Веверин? — сказала она наконец. — С тобой не надо торговаться о главном. Другой бы мялся, подводил издалека, намекал. Ты пришёл и выложил: вот дети, вот задача, вот деньги, берись. — Она поставила чашку. — Берусь. Раз уж мы с тобой сегодня столько наворотили, детей я тем более не отдам кому попало. Учителей найду сама, здешних знаю наперечёт, за парой пошлю в столицу. Порядок будет такой. Грамота и счёт всем без разбору, дальше посмотрим, у кого к чему голова. И предупреждаю сразу, что жалеть не буду. Маша тебе подтвердит, у меня плачут, но читают.

— На это и рассчитываю.

— С Варей согласую сама, она теперь Наместница, при ней и договоримся. — Аглая Павловна усмехнулась чему-то своему. — Надо же. Утром у меня была одна ученица. К вечеру дело на пол-Севера и стряпчий на неделю работы. Насыщенно ты ходишь в гости, Веверин.

Она сказала это ворчливо, но глаза у неё блестели, и усталости в них не было ни на грош. Я знал этот блеск. Так блестят глаза у мастера, которого загрузили работой после долгого простоя.

И именно поэтому я решил, что можно загрузить ещё.

— Раз пошёл такой разговор, Аглая Павловна… — Я откинулся на спинку. — Есть у меня ещё одна мысль. Только сразу предупреждаю: она вам сперва не понравится.

— Батюшки. — Она подняла бровь. — Это что же должно быть, чтобы мне сегодня не понравилось?

— Школа, — сказал я. — Городская. Та, что Совет Господ строит на белозёровские деньги.

— Школа. — Аглая Павловна произнесла это слово с большим сомнением. — Та самая, которую строят на деньги, что вытрясли из Белозёрова у городских ворот? Слышала, как же. Весь город хохотал: человек грабил Вольный Град, а теперь на его золото ставят школу с приютом. Твоя работа, говорят.

— Моя. Так вот, я хочу, чтобы вы взяли её под своё крыло. Так же, как моих детей. Учителя, порядок, программа.

Она поставила чашку. Посмотрела на меня внимательно, проверяя, не шучу ли.

— Веверин. Городская школа. Для кого она? Для слободских, для посадских, для сирот из приюта. Оборванцы, дети грузчиков и торговок. Зачем мне эти заботы? Твои — понятно. Они наследники рода, наше общее дело, тут и говорить не о чем. Но чужая голытьба со всего города? У меня, прости, не богадельня.

— А я вам не богадельню предлагаю. — Я подался вперёд. — Я предлагаю вложение. Самое прибыльное на Севере, только прибыль в нём считается не за год, а за десять. Смотрите со своей стороны, с купеческой. Вот у вас будет Модный Дом. Мастерские, торговля, счётные книги. Кого вы туда наймёте?

— Мастеров найму, приказчиков…

— Где возьмёте? — перебил я. — Грамотный приказчик в этом городе на вес серебра, вы это знаете лучше меня, вы их перекупаете друг у друга. Мастерица, которая может прочесть заказ и записать мерки, — редкость. Работник, умеющий свести смету, — сокровище, его держат и не отпускают. А теперь посчитайте, сколько таких понадобится через пять лет. Мне — на мануфактуры, вам — на мастерские, Демидову — на его торговую сеть, Князю — на всё, что мы затеваем. Сотни, Аглая Павловна. Их нет. Их неоткуда взять, потому что никто их не растит. Мы с вами строим новую экономику на людях, которых не существует.

Она молчала, и я видел, что мысли у неё забегали.

— Работник, который умеет читать, писать и считать, приносит вдесятеро больше того, кто складывает два и два на пальцах. Потому, что ему можно доверить дело, а не только тачку. Из школы на сто детей через пять лет выйдет сотня таких работников. Кто-то встанет к вам в мастерские, кто-то ко мне на производство, кто-то в лавки, в приказы, на верфи. И все они будут помнить, где выучились. Чей порядок в той школе стоял, чьи учителя их учили.

— Так. — Аглая Павловна сощурилась. — А дворяне что скажут? Им холопская грамотность поперёк горла. Учёный мужик — дерзкий мужик, так у нас считают. И Церковь, между прочим, учит при храмах, ей чужая школа…

— Дворяне пусть говорят что хотят, мы строим дело, а не спрашиваем разрешения. — Я пожал плечами. — Тем более что половина этих дворян через год будет должна либо мне, либо вам. А с Церковью проще, чем кажется. Церковная наука — про душу, и пусть про душу остаётся, я туда не полезу ни на шаг. Наша — про смету и чертёж. Это разные науки. Илариону я объясню сам, у нас с ним найдётся общий язык. Он человек умный и первый поймёт, что грамотная паства жертвует щедрее неграмотной.

Аглая Павловна невольно фыркнула. Потом посерьёзнела и долго смотрела мимо меня, в окно, за которым тянулись крыши города.

Я не торопил. Я догадывался, что сейчас происходит у неё в голове, потому что ещё недавно то же самое происходило в моей, только про ткань. Она примеряла масштаб. Школа сегодня, две через три года. Учителя, которых наняла она. Порядок, который завела она. Учебники, которые перепишут по её заказу. Сотни детей, которые вырастут и разойдутся по всему Северу, и каждый будет считать так, как его научили считать в её школе. Думать так, как приучили думать. Это власть особого рода.

— Веверин. — Она заговорила медленно. — А ты ведь понимаешь, что ты мне сейчас предложил на самом деле.

— Понимаю.

— И я понимаю, что ты понимаешь. — Она побарабанила пальцами по столу. — Вот что меня в тебе пугает, к слову. Ладно. Записывай в свой счёт: берусь. Школу возьму, как достроят, а достройку тоже проверю сама, зная, кто там смету составлял. Учителей поставлю своих. Программу… — она усмехнулась, — программу обсудим, у тебя, чую, и на неё рисунки заготовлены.

— Заготовлены. — Я встал и взял с кресла свою папку, которую до того держал при себе. — Грамота, счёт, ведение книг и прочее. На первый год хватит.

— Он и папку принёс. — Аглая Павловна приняла бумаги и покачала головой. — Ты ведь шёл ко мне про Варю спрашивать, Веверин. Растерянный. Совета просил.

— Одно другому не мешает.

Пора было и честь знать. Аглая Павловна проводила меня до дверей гостиной сама, что по её меркам было почестью немалой.

У порога я обернулся.

— Да, чуть не забыл. На днях Совет Господ собирается в последний раз перед моим отъездом. Я поспособствую, чтобы вам прислали приглашение.

Аглая Павловна замерла с папкой в руках.

Я знал, что она сейчас думает. Женщин на сбор Совета Господ не звали никогда. Так повелось от основания города, и никому в голову не приходило, что может быть иначе.

— Веверин, — сказала она ровно. — Ты ничего не путаешь? Совет Господ и меня.

— Ничего не путаю. — Я пожал плечами. — Посудите сами. Мы будем обсуждать торговлю, школу и дела вотчины на время моего отъезда. Школа ваша. Модный Дом ваш. Учение моих наследников ваше. Какой смысл собирать Совет и решать ваши вопросы без вас? Потом бегать, пересказывать. Времени жалко.

Секунду она смотрела на меня. Потом медленно выдохнула.

— Иди уже, — сказала она. — Иди, пока ты мне ещё что-нибудь не поручил. И к Маше зайди, ты обещал.

— Иду.

Я вышел. Маша перехватила меня в коридоре, повисла на шее, и следующие десять минут я слушал про новую книжку и про то, что Аглая Павловна строгая, но добрая, только это секрет. Провожая, Маша тянула меня за рукав до самых дверей.

Уже на крыльце я оглянулся через плечо, в анфиладу.

Дверь малой гостиной была приоткрытой. Аглая Павловна не разбирала бумаги и не звала прислугу. Она сидела в кресле очень прямо, с моей папкой на коленях, и смотрела перед собой в одну точку. На лице её медленно проступало выражение человека, который вышел утром за лекалами, а к вечеру получил в руки будущее.

Я тихо прикрыл входную дверь и пошёл вниз по ступеням.

День удался.