Буря удалялась, но на таком расстоянии это не чувствовалось совсем. Батискаф швыряло так, что на месте меня удерживали только ремни. Войцех и Валентин же словно вросли в свои кресла, и действовали они слаженно. На экранах с бешеной скоростью сменялись изображения с камер, какие-то показания, обновляющиеся так стремительно, что не удавалось различить цифры. Наконец тряска закончилась, и мы вышли на слой ниже бури. Здесь было спокойнее, на экранах, переведенных на ближний инфракрасный, темнели длинные косматые газовые хвосты, ярусами уходящие вверх и вниз. Слышался глухой стук, с которым капли конденсированного газа размером с кулак лупили по обшивке. В этом стуке тонули голоса переговаривающихся пилотов.

– Слева метановый язык, на пятнадцать градусов, минус 143.

– Вижу. Скорость погружения слишком высокая.

– Выдержим. Захожу под него. Далеко до места?

– Скоро будем. Даю траекторию, нужно будет подслеживать, ориентируйся визуально.

Я вывел на свой экран картинку с камер внизу. По мере погружения за бортом становилось все темнее, но изображение подстраивалось, сохраняя видимость на привычном уровне.

– Вот она, – прозвучал голос Валентина. – Следи, я отмечу.

– Принял. Вон там?

Мне не сразу удалось найти на экране крошечную точку: Кузнецов заметил ее, когда она была размером всего в несколько пикселей. Зеленый тонкий круг опоясал цель. Я следил, как он увеличивается, как проступает внутри него диск станции, стандартного размера, без видимых повреждений. Я дал увеличение, рассматривая в свете прожекторов батискафа ее тронутый коррозией корпус и распахнутые люки ангаров. В радиодиапазоне станция молчала, приемник ловил только наши собственные отраженные сигналы.

– Стыковаться будем вручную, на станции нет электричества, – снова подал голос Кузнецов. – Подключимся к шлюзу, и тогда все заработает. Сейчас…

Обернувшись, я бросил взгляд на его панель. По экрану двигалось перекрестье мишени, батискаф дрогнул, в сторону распахнутых ворот протянулись темные линии, блестящие в лучах света. Когда они закрепились внутри, Кузнецов начал осторожно подводить нас к станции. Тросы подтягивали батискаф, на экране с выкрученной на максимум яркостью уже было видно, что ангар пуст.

– Все, дальше ногами. – Валентин повернулся к Войцеху. – Возьмешься?

– С радостью и песней, – мрачно ответил морф, но поднялся со своего места и двинулся к лестнице в шлюз. Проходя мимо меня, он бросил: – Если помру, твоя контора не расплатится!

Надев шлем, он резво побежал по лестнице, перекладины загудели под ботинками и перчатками.

– Мы можем его увидеть? – Я переключал камеры, пока одна из них, расположенная на самом верху, не поймала фигуру в скафандре. – Ага, вот он. Что ему нужно сделать?

– Проползти с кабелем к щитку, подключиться и спрятаться до окончания шлюзования, – ответил Валентин. – Там только морф пройдет, нормам лучше не соваться.

Войцех на экране прополз по тросу, цепляясь руками и ступнями, как обезьяна, к его скафандру сзади был прицеплен кабель. Миновав проем ворот, он опустился на пол, перебежал к стене и теперь забирался по лестнице к мощной потолочной балке, на которой крепилась стыковочная лапа. Двигался он на удивление легко и быстро, даже с некоторой лихостью, но я заметил, что он никогда не отпускает захват, если не держится тремя конечностями. Поймав частоту его скафандра, я услышал, что морф напевает какой-то легкомысленный мотив, наконец занятый работой, для которой был модифицирован. С минуту он возился наверху, затем спустился и пошел к распределительному щитку в глубине ангара. Через несколько секунд помещение озарилось собственным светом.

– Все, отваливаю, – раздался в шлеме голос Войцеха.

– Давай, – подтвердил Кузнецов, и на его экране появилось меню удаленного подключения.

Захват сдвинулся, пополз к батискафу. Валентин отцепил тросы, они аккуратно вернулись в корпус, над головой заскрежетал металл. Нас втянуло внутрь, и еще прежде, чем закрылись ворота, мы уже выбрались в ангар. Войцех стоял у внутреннего люка и рассматривал панель замка.

– Странно, в информации по станции отмечено, что воздух из нее откачали и законсервировали.

– Ну да, я сам ее закрывал с последней партией, когда работы прекратили, – ответил Кузнецов. – А что такое?

– Там воздух.

Войцех посторонился, указывая на выведенную на экранчик информацию.

– Странно… – Кузнецов помолчал, потом отмахнулся: – Наверное, кто-то из наших прилетал без заявки. Идем?

– Да, вперед. – Я подошел, переключился на открытие и нажал кнопку. В ангаре заревели насосы, и через несколько минут мы вошли во внутренние помещения.

Я включил запись оперативных действий. Здесь было темно, батискаф запитал лишь ангар, лучи фонарей освещали покрытые копотью стены. На полу светлели следы множества ног, на стенах виднелись полосы и чистые места там, где морфы плечами и грузом стерли сажу. Войцех простонал сдавленно, но, когда я обернулся, только махнул рукой: двигаемся, все нормально. Валентин шел впереди, его фонарь освещал черные провалы распахнутых дверей, брошенную мебель, стены с ободранной обшивкой. Пройдя метров тридцать, мы оставили позади с десяток комнат, похожих до смешения. Валентин повернулся к нам:

– Вот, собственно. По всей станции так, мы выгребли все, что еще послужит, остальное бросили. Можем возвращаться?

– Привет, детка! А ты как тут оказалась? – заговорил вдруг Войцех. – А, черт! Шлем этот!

Я увидел, как морф отщелкивает крепления и срывает шлем. Зрачки его сжались в точку, казалось, он смотрит прямо в фонарь Валентина. Тот спросил удивленно:

– Дружище, ты в норме? Что случилось?

– Эй! С тобой как? – Я заступил морфу дорогу, но тот нетерпеливо скривился, отодвигая меня с пути. – Войцех, тут никого нет!

– Глаза разуйте, умники! – огрызнулся он и снова обратился к кому-то невидимому тоном, каким разговаривают с детьми: – Привет, малышка! Что ты тут делаешь?

Удивленно вскрикнул за спиной Кузнецов. Я обернулся резко, и в перекрестье сразу трех световых лучей увидел… Сначала показалось, что злую шутку с моим зрением сыграла перспектива, я не сразу понял, что глаза меня не подводят. Недалеко, метрах в пяти за Валентином, щурился от яркого света крошечный скат. Девочка, судя по розовому узору и такого же цвета потрепанному банту и кукле в совершенно чудовищном состоянии… Она улыбнулась испуганно, отступила и бросилась бежать. Войцех растолкал нас, ругаясь вполголоса, и бросился за ней. Я рванул следом, на ходу срывая шлем. В нос ударил запах сырой гари, в носу защекотало. Сзади грохотал подошвами Валентин, шлем он не снял, и теперь из наушника в моем жужжал его тонкий голос:

– Вашу мать! Стойте! Стойте!

Я замедлился не раньше, чем показался Войцех. Он сидел на корточках и о чем-то разговаривал с девочкой-морфом. Та держалась с ним уверенно, кивала, но, когда мы приблизились, спряталась за ремонтником.

– Знакомьтесь, это Марта, она тут живет, – сказал он спокойным тихим голосом, а затем обратился к ней: – Марта покажет нам, где она живет?

Девочка кивнула, взяла Войцеха за палец и повела за собой. Тот шел на полусогнутых: роста в ней было не больше метра. Оказавшись ближе, я уточнил: сантиметров девяносто, но при росте Войцеха – совсем ничего. Равняясь на ее скорость, мы были вынуждены тащиться. Морфы о чем-то беседовали, я не прислушивался к звонкому голосу ската и мягкому – ремонтника, изучая стены.

А те становились чище. Не просто отсутствие сажи – над ними хорошо поработали, если судить по глубоким царапинам на пластике, после чего покрасили в серо-черный, но не особо старались и в тон не попали. Для уверенности я провел пальцем по стене: на белой перчатке скафандра не осталось ничего.

Войцех и девочка остановились. Морф спросил:

– Ты живешь здесь?

– Да, ут, – ответила девочка тонким голоском, крошечным пальцем указывая на закрытую дверь.

Я посмотрел назад. Она была единственной в этом секторе коридора и вела во внутренние помещения.

Подойдя, я нажал виртуальную клавишу открытия. В коридор хлынул поток яркого белого света, в котором потерялись лучи наших фонарей, внутри пахло озоном и дезинфекцией, слышались спокойные деловитые голоса. Мы щурились, вглядываясь. Стало вдруг очень тихо, затем раздались быстрые легкие шаги: это девочка вбежала в комнату и закричала:

– Атрите, то ут! От! От!

Мои глаза уже привыкли к яркому свету, хоть тот все еще заставлял щуриться. Теперь я видел все открывшееся просторное помещение, в дальней стороне которого виднелись переходы. Все пространство было загромождено техникой и оборудованием, и повсюду люди в белых халатах. Каждый занимался делом, но сейчас все повернулись в нашу сторону. Во взглядах не было испуга или враждебности, только слабый интерес. Марта добежала до одного из людей, тот присел, легко подхватил ее на руки и спросил у девочки, глядя на нас:

– Смотри-ка! И кого же это ты к нам привела?

– Адили каидое, и с фанаиками! Атела паигать, но фанаики якие!

– А зачем ты снова сбежала? – сказал мужчина с укором и нахмурился. – Чтобы играть, тебе не обязательно сбегать.

– Ну там интеесно! Я искала пивидениев! Мне Игнат гаваил, что их там есть где-то! Вот я…

– Понятно… – Мужчина наигранно вздохнул и опустил девочку на пол. – Ладно, пока беги к… к Игнату беги, скажи, что я ругался. – Он распрямился, провожая девочку взглядом, пока та не скрылась среди столов и белых халатов, а затем повернулся к нам: – Приветствую в лаборатории, раз уж вы как-то здесь оказались… Вы, собственно, кто?

– Инспектор Коростылев, веду расследование по нецелевому расходованию средств. – Я показал виртуальное удостоверение, скрыв почти все, кроме звания, и продолжил импровизировать: – Эта станция в списке на демонтаж, но она все еще на плаву. Начато расследование, основной фигурант – Курт Шмитц. Его заместитель согласился проводить нас сюда, и теперь я вижу, что не зря.

За моей спиной негромко хмыкнул Войцех. Кузнецов открыл было рот, но морф одернул его, зашептал что-то неразборчивое. Мужчина обернулся к своим коллегам в зале, крикнул, подняв руку:

– Все в порядке, возвращайтесь к работе!

Удивительно, но все они почти мгновенно потеряли к нам интерес, возвращаясь к оставленным микроскопам и экранам. Мужчина подошел ко мне вплотную, протягивая руку и приветливо улыбаясь:

– Мартин. Филипп Мартин, доктор медицины.

Мы обменялись рукопожатиями. Войцех при этом хмурился и озирался с настороженным удивлением. Мартин был высоким, но довольно сильно сутулился – верный признак человека, выросшего при пониженной силе тяжести. Бледная кожа и мешки под глазами подтвердили мою догадку.

– Давно с Марса? – спросил я, когда с формальностями было покончено.

Мартин удивленно вскинул брови, но почти сразу рассмеялся легко и открыто.

– Ха! Вы наблюдательны, господин следователь! Недавно, никак не привыкну, какой же тяжелый Юпитер! – Он пальцем левой руки потер кожу под глазом. – Пойдемте в мой кабинет, разгружу ноги.

Он пошел между столами, невысокими стойками, ширмами и щитами из наспех покрашенных белой краской листов обшивки из разграбленных комнат. Люди в белых халатах перестали нас замечать. Я походя заглянул в один из мониторов, но распознал только изображение двойной спирали ДНК и ряды четырехбуквенной расшифровки. Пока мы шли, виденные мной чуть раньше переходы по ту сторону зала успели закрыть щитами. Пройдя под стеной, мужчина наконец свернул к скрытой за ширмой двери.

В крошечном кабинете не оказалось ничего, кроме стола, стула, видеостены, сейчас отключенной, и длинной скамейки напротив. Пригласив нас устраиваться, Мартин прошел к столу и опустился на свое место.

– Ну, как вы уже поняли, демонтаж станции задерживается. Но не из-за нас, не подумайте! – Он мотнул головой. – Мы узнали, что тут свободно, так что я решил, что никому не помешаем.

Он развел руками, откидываясь на спинку стула и глядя на нас.

– С этим будут разбираться соответствующие службы, – ответил я холодно. – А сейчас объясните, чем вы здесь занимаетесь?

– И что это за девочка? – вклинился Войцех. – Уж мне-то известно, что детей-морфов не существует!

Он подался вперед, упершись руками в колени и нависая над доктором. Кузнецов рядом хмуро закивал. Мартин удивленно вскинул брови, несколько секунд переводя взгляд с одного на другого, и наконец рассмеялся.

– А! Понимаю! Но ведь дело в том, что это не девочка! В смысле, это не ребенок… ну… в привычном смысле! Это… как бы сказать… Мы ведем исследования обратимости клеточного старения. Разворачиваем его… У меня здесь тридцать лаборантов, так что…

– Это очень увлекательно, но почему именно здесь? – перебил я, лихорадочно запрашивая информацию по такого рода исследованиям и совсем забыв, что на станции нет связи.

– Исследования не совсем… разрешенные. – Мужчина пожевал губами. – Мы работаем на частные пожертвования, в основном на подержанном оборудовании, перескакиваем со станции на станцию. Все для того, чтобы не светиться. Но у нас уже есть результаты! Вот та девочка – доказательство!

– Как? – хрипло бросил Войцех. Он не спускал тяжелого взгляда с Мартина. – Клонирование?

– Нет. – Мужчина мотнул головой. – Самое очевидное, но неверное. Ведь вы наверняка должны были еще на подготовке к модификации узнать, что в вашу ДНК никто не собирается… лезть! Ваш код остается неизменным, модификации только физические и механические! Наращивание костей, укрепление и пересадка мышц и кожи… Где же тут можно приплести клонирование?

– Вспомнил. – Войцех скрипнул зубами.

– Вот и прекрасно, – подтвердил Мартин твердо. – Если мы возьмем ваши образцы, то получим… как вы говорите?.. Норма! Розового и совершенно обычного!

– Тогда что же? – спросил я.

– Я же вам сказал уже: разворачиваем! Получаем вот таких, молодых и свежих. Правда, пока в единственном экземпляре… Но она – уже готовый прототип. Теперь мы сможем разворачивать всех, не опасаясь побочек.

– И скольких вы вот так, с побочками? – спросил Войцех с угрозой.

– В смысле? – удивленно ответил мужчина.

Я уточнил:

– И многие погибли, пока вы вот так экспериментировали?

Я вспомнил вдруг услышанную совсем недавно новость о пропавших морфах.

– А! Ни одного! Что бы вы там себе ни придумали – ни одного! Уже в самом начале ясно, идет ли процесс как нужно.

– Тогда почему здесь, а не в открытую?

– Комитет по этике категорически не одобряет эксперименты над людьми. – Мартин скривил губы. – Нам перекрыли финансирование, а кое-кого из моих людей ждет суд и тюрьма. Мы ищем спонсоров, кое-что зарабатываем сами. Например, удалось наладить биопечать органов. Это создает серьезную конкуренцию с настоящими органами от доноров, но наши дешевле и точно без дефектов. – Он вдруг умоляюще сложил руки, глядя прямо мне в глаза: – Две недели вы можете нам дать? Когда девочка окрепнет и мы убедимся, что ничего не сорвется, мы имплантируем ей память и представим ученому совету и общественности. Тогда уже не будет необходимости прятаться, и мы покинем станцию! Две недели!

Мне понадобилось некоторое время, чтобы переварить информацию. Слишком многое предстояло обдумать, но решение нужно было принимать сейчас. Я сказал задумчиво:

– Хорошо, я приостановлю расследование… Две недели? Договорились. Но не больше. Надо мной есть свое начальство, и оно тоже… – Я выразительно постучал ребром ладони по своей шее, Мартин понимающе заулыбался. – Поторопитесь, раз уж дело такое важное.