Одинаково серые дождливые дни превратились в непрекращающийся кошмар. Душу Мирт тяготила страшная тайна, а мысли занимали только два вопроса: что ей теперь делать и что с ней сделает мать Лакифа, когда все откроется? А она непременно узнает, что Мирт подслушала, в этом сомнений не было. Прочтет по лицу… Ведь невозможно притворяться, что все по-старому.

Тайна сделала Мирт еще более нервной, постоянный недосып играл с сознанием злые шутки. В ничего не значащих фразах ей слышалось то, о чем она постоянно думала, а от простых взглядов, брошенных вскользь послушницами или сестрой Кариссой, ее бросало в холодный пот.

Несколько дней, слившихся в один тягостный, колючий, наполненный напряжением и неизвестностью момент, Мирт пыталась принять какое-нибудь решение. И чем ближе подбирался день посвящения, тем яснее она понимала: ей не хочется умирать. Только не так! Отдавать свою душу в обмен на несколько монет, которые достанутся продажной монахине? Это казалось до боли несправедливым, хотя лишь недавно ее жизнь не стоила и миски хорошей похлебки.

Можно было бы смириться и принести эту жертву в благодарность за кров и еду, за возможность прикоснуться к миру, о существовании которого Мирт прежде и не подозревала. За целых два года тишины и покоя в аббатстве, без ежедневных побоев и страха не дожить до утра. В конце концов, эти два года – лучшие из всех ее семнадцати лет. Несмотря на бессонницу и холод, боль в коленях и ломоту в суставах.

Да, можно было бы. Но теперь, увидев, что жизнь может быть другой, Мирт отчаянно боялась ее лишиться. Тем более за пару монет. Если и отдавать единственное, что у нее есть, то только за нечто по-настоящему значимое.

– Сестра… – тихо позвала Юна, выдернув Мирт из темного водоворота мыслей.

Мирт съежилась и подняла испуганные, воспаленные от бессонницы глаза на сестру. Вновь они вместе терли камни от грязи. Как тогда… Но Мирт уже настолько запуталась и потерялась, что не могла вспомнить, когда это было – вчера или на прошлой неделе.

– У тебя все нормально? – Юна стояла на коленях. Ее коричневая ряса потемнела от мороси. Лицо было встревоженным, а голос… В нем слышалось что-то, чего Мирт всегда ужасно хотелось, но никогда не доставалось. Искренняя забота.

– Ты прости, если не мое дело, но просто выглядишь ты очень уж… У тебя темные круги под глазами, а сами глаза красные. Я сначала подумала – плачешь из-за чего-то, но потом поняла: ни разу не видела, чтобы ты плакала. Может, заболела?

– Все хорошо, сестра, – откликнулась Мирт севшим голосом и понадеялась, что Юна отстанет, отвернется, уйдет, потому что эта ее забота заставляла сердце сжиматься от боли.

– Значит, это из-за посвящения. Не спишь ночами, да?

Участливый тон сестры, ее обеспокоенность и понимание, а также усталость, которой Мирт не могла больше сопротивляться, вдруг надавили разом. Глаза наполнились влагой, подбородок предательски задрожал. Юна испуганно охнула, отчего слезы запросились наружу еще сильнее.

– Ну что ты… – Юна неловко протянула руку, но тут же опустила ее и с бледной улыбкой проговорила: – Не нужно стыдиться своих страхов. Не каждый из людей знает дату собственной смерти, и это к лучшему. Иногда я думаю, что хорошо бы и нам не говорили заранее, ведь чем она ближе, тем тяжелее становится. Осознание, что это последние дни, минуты… оно будто давит. И эта невероятная ответственность… Я тоже стала плохо спать. И мне тоже страшно.

Мирт тихо всхлипнула сквозь стиснутые зубы. Болело в груди, а дышать было слишком трудно. Но паника потихоньку отступала.

– Правда? – пробормотала она, растирая слезы широкими рукавами.

– Думаю, каждый в глубине души боится смерти, хоть и не каждый это показывает. Но еще больше я боюсь, что что-то пойдет не так. Или что Видящий не сочтет мою душу достойной стать оружием. Когда подступают сомнения, когда гложет грусть по моему земному пути, который скоро завершится, я просто напоминаю себе, что гораздо страшнее жить без цели и смысла, чем умереть за то, что действительно важно.

Бедная Юна. Она ведь ни о чем не догадывается. Мирт разглядывала лицо сестры, излучающее фанатичную уверенность и смирение, и не понимала, пугает это ее или восхищает. Судьба Юны казалась такой несправедливой. Девушка с чистыми помыслами, твердыми убеждениями и бесконечной любовью к Господу и ко всему миру не должна была столь бессмысленно расставаться с жизнью.

Мирт очень хотела поделиться своей тайной, и слова готовы были вот-вот сорваться с языка, но… Возможно, лучше оставить Юну в умиротворенном неведении, а не раскрывать горькую правду, способную запятнать остатки отведенного срока. Мирт и сама хотела бы забыть ту ночь и тот разговор. Ведь она почти смирилась.

Холодный ветер подсушивал влажные разводы на щеках, гудела голова и ужасно хотелось спать. Мирт скользнула взглядом по серому частоколу и по тусклым верхушкам деревьев, что едва-едва поднимались над заостренными бревнами. Она ненавидела делать выбор, ненавидела, что нельзя знать заранее, какие последствия он за собой повлечет. Что породит сказанное шепотом слово. Что сделает Юна, когда узнает… если узнает.

В Послании сказано: нет ничего лучше правды, а всякая ложь, даже та, в которой заложен благой умысел, пятнает душу. Но следовать заветам Видящего хорошо, лишь когда все вокруг им следуют. А в настоящем мире, в реальном, жестоком и лживом, который раскинулся за пределами частокола и успел уже запустить свои щупальца внутрь, – в этом мире жить по законам Господа было очень, очень сложно.

– Красиво сегодня, правда? – с улыбкой заговорила сестра Юна, проследив за отрешенным взглядом Мирт. – Небо цвета твоих глаз. Знаешь, что поможет нам забыть тяготы и отпустить мрачные думы? Молитва. Она всегда успокаивает душу. Давай поднимем взор к небу и покажем Видящему, как прекрасен его мир!

Юна отложила щетку, расправила рясу и вдруг улеглась на спину прямо на голый сырой камень. Обращенное к небу лицо ее было спокойным, умиротворенным, и ни мелкая морось, ни холод не мешали ей наслаждаться своими последними днями.

Мирт, чуть помедлив, легла рядом. Низкие облака плыли в бесконечном тускло-сером море, и шпили аббатства, казалось, вот-вот проткнут их. Она не видела в этом ничего прекрасного, но почему-то тревога начала незаметно слабеть.

Несколько минут в тишине и спокойствии привели мысли в порядок. Позволили ей принять решение. Мирт посмотрела на сестру и улыбнулась.

Пусть в ее собственной жизни не было смысла, она не станет лишать этого смысла Юну.

***

Ночью, убедившись, что послушницы крепко спят, Мирт тихонько села на койке и оглядела темное помещение. Ее руки и колени дрожали, но не от холода, что еженощно проникал в спальню послушниц сквозь щели рассохшихся ставен.

Такого ужаса она не испытывала очень давно. Какая-то ее часть болезненно хотела, чтобы вот сейчас, в эту минуту, в комнату вошла мать Лакифа и заставила ее лечь обратно. Чтобы старшая сестра Карисса неодобрительно щелкнула языком, давая понять, что замысел Мирт провален.

Но нельзя вечно прятаться за чужими спинами и соглашаться с чужими решениями. Пора брать ответственность за свою жизнь.

Мирт постаралась успокоить трепещущее сердце медленным дыханием. Не помогло, но, по крайней мере, ей было на что отвлечься.

Непослушными руками она натянула висящую на спинке койки рясу, влезла в полусапожки. Медленно опустилась на колени и нащупала в ящике под койкой теплую накидку. Помедлив немного, прихватила и Послание. Повязала четки на левое запястье. Ничто из этого не принадлежало ей, но не могла ведь она выйти в ночь, облаченная лишь в собственную решимость.

Красть у монастыря – вот же богохульство! Но она и без того запятнала душу ложью. Еще одно пятно, еще одна черная язва не изменит ничего. Видящий ни за что не сочтет ее достойной стать святым оружием. Поэтому она и решилась на побег: лучше сделать хоть что-нибудь, умереть в попытке спастись, но с крохотной надеждой, чем безропотно ждать бессмысленной смерти.

Шаги ее не были слышны, только складки длинной рясы шелестели в ночной тиши. Мирт обливалась холодным потом и напряженно вслушивалась в мерное дыхание послушниц, идя мимо их коек к окну со сломанной щеколдой. Кружилась голова от напряжения и бессонных ночей, которым Мирт давно потеряла счет. Но она не могла позволить себе быть слабой сейчас. Сдаться, так ничего и не сделав.

Она осторожно распахнула ставни – задушенный скрип разнесся по комнате, а может, и по всему аббатству, наверняка спугнув спящих под крышей птиц. Мирт ухватилась за деревянную раму, подтянулась на дрожащих руках. Накидка зацепилась за щеколду. Еще один громкий скрип пронзил тишину. Мирт с раздражением дернула край накидки, уже почти не боясь шуметь, и спрыгнула. Обернулась, намереваясь закрыть за собой ставни.

Темный силуэт в окне заставил ее вздрогнуть, сердце провалилось куда-то в желудок. Мирт застыла, не зная, бежать ей или придумывать оправдания.

– Сестра, ты что делаешь?

Лишь несколько мгновений спустя Мирт различила знакомые черты лица, скрытого ночной тьмой. Она облегченно выдохнула, но тут же новый червячок беспокойства зашевелился в душе, добавляясь к бездонной куче копошащихся там слизней.

– Я… я не могу, Юна… Прости… – торопливо зашептала Мирт, пытаясь собраться с мыслями. – Пожалуйста, не буди никого!

Темный силуэт Юны застыл, наполовину высунувшись из окна. Робкий свет затянутой облаками луны очерчивал острые скулы и выбритый череп.

– Мирт, не дай своему страху сбить тебя с пути! – умоляюще прошептала Юна. – Мы ведь так долго шли к этому! Наши души послужат великому делу – борьбе с темной сутью. Ты поможешь спасти мир. Это стоит любых жертв, это превыше всего!

Слова сестры причиняли Мирт почти физическую боль.

– Нет, это не… – В голову, как назло, не шли слова, а сожаление и чувство вины начинали перерастать в злость. – Просто дай мне уйти!

– Нет! – Юна ловко вылезла наружу. Босые ноги опустились на ледяной камень, а тонкая кисть руки потянулась к Мирт. – Пока не поговоришь со мной, пока не объяснишь, что у тебя на душе, я не пущу!

Беспокойство было в ее шепоте, а в жесте – готовность поддержать, а не удержать. Холодные мягкие пальцы едва касались ладони Мирт. Юна могла бы с десяток раз позвать на помощь, разбудить всех, заговорив чуть громче, но не сделала этого. Она просто ждала.

В сердце Мирт благодарность мешалась с горечью. Не выдержав всего, что навалилось разом, злясь на мир и на себя, она отдернула руку и зашептала:

– Да нет никакой высшей цели! Нет никакой борьбы! Столько лет я ощущала себя ненужной вещью, мусором! Только здесь я почувствовала, что и моя жизнь может чего-то стоить. Я хотела… правда хотела помогать! Но так мы никому не поможем. – Мирт понимала, что надо заткнуться, но она так долго молчала, всю жизнь молчала, что, раз начав, уже не могла остановиться. – Мать Лакифа продает святые мечи богачам. Это не то, что обещали нам. Не хочу умирать, чтобы потом мой меч пылился на полке в замке какого-нибудь лорда. Зачем? Это бессмысленно! Вся моя жизнь была бессмысленной. И смерть теперь тоже?..

Она не удержалась и судорожно всхлипнула. Юна же замерла на несколько мгновений, ошарашенная, а затем недоверчиво выдохнула:

– Откуда ты знаешь?

– Видела несколько дней назад. И разговор подслушала. Я просто не могу, Юна! Не могу умереть вот так! – Мирт в отчаянии схватила безвольные руки сестры, придвинулась ближе, чтобы заглянуть в глаза. – Идем со мной? Мы доберемся до города, расскажем всем, что здесь на самом деле происходит! Люди должны знать, что наши жертвы никого не спасут, что их дети умирают зря!

Всего миг размышлений потребовался Юне, прежде чем она твердо, со странным спокойствием ответила:

– Нет. Я никуда не пойду.

Мирт растерянно замерла.

– Почему?

– Мне все равно, кому достанется оружие. Я хочу, чтобы оно просто было.

Мирт не могла осмыслить это, поверить, принять. Она ждала чего угодно от Юны, но только не такой упрямой покорности. Не такого безразличия к собственной душе, чистой, достойной гораздо большего.

– Все равно? – яростно прошипела Мирт. – Тебе плевать, что человек, который получит меч, использует его не для того, чтобы защитить людей, а лишь для собственной защиты?

– Как ты не понимаешь? То, что мы делаем… Любая борьба с гайстами ― это правильно. И даже если оружие с моей душой убьет лишь одного, я буду счастлива. Это то, чего я хочу.

Пугающее спокойствие сестры не могло уместиться в беспокойном сознании Мирт. Она обреченно выпустила руки Юны и отступила на полшага.

– Не понимаю…

– Зато я теперь понимаю тебя. Мне больно, что ты так и не смогла принять возложенную на тебя Видящим и всем миром надежду. Но жертва бессмысленна, если она не добровольная. Уходи, Мирт. Я никому не скажу.

Тягучая печаль и сожаление слышались в шепоте Юны. Мирт не нашла в себе сил ответить, поэтому лишь коротко кивнула.

Юна обхватила ее за плечи в неловком, но таком теплом прощальном объятии. Прошептала над ухом дрожащими от холода и тревоги губами:

– Пусть Видящий бережет тебя, сестра…

И отпустила.

Мирт задержалась еще на миг, стараясь запечатлеть в памяти этот момент – темный силуэт девушки, которая почти стала ей подругой и точно стала сестрой. С которой она никогда больше не увидится.

Слезы вновь готовы были хлынуть из глаз, но Мирт стиснула зубы, отвернулась и побежала. Сквозь ночь и мелкую морось, по выскобленным камням и комьям влажной земли. К частоколу, который никто не охранял, потому что выйти за него означало верную гибель в зубастой пасти тех, от кого Мирт должна была защищать людей.

Неважно. Смерть ждала в любом случае, но Мирт не собиралась покорно сдаваться.

Деревянная оконная ставня хлопнула, заставив Мирт вздрогнуть и смять в кулаках колючее одеяло. Сердце тревожно ускорилось, хотя причин для этого не было.

Стояла глубокая ночь. За окнами ветер шумел остатками бурой листвы, свистел в щелях рассохшихся створок. Сквозняк потихоньку выстуживал и без того не слишком теплый воздух общей спальни, нагретый лишь дыханием послушниц. В помещении царила почти полная темнота, только бледный лунный свет мелькал в открытом окне вместе с качающейся туда-сюда ставней.

Мирт куталась в тонкое шерстяное одеяло и пыталась заснуть. С тех пор как она поселилась здесь, в аббатстве Мидфри, бессонница и неутихающая тревожность стали ее постоянными спутницами.

Ставня снова с грохотом ударилась о стену под особенно сильным порывом ветра. Мирт дернулась, скрипнула зубами от раздражения и усталости. Придется подняться и закрыть, иначе не останется и шанса хоть ненадолго задремать.

Она нехотя села на жесткой скрипучей койке. Босые ноги коснулись вечно холодного камня. В длинной проходной комнате кровати послушниц стояли в ряд у стены напротив стрельчатых окон, между которыми висели вбитые в камень крепления для факелов. Под койками стояли деревянные ящики со сменной нижней одеждой и личными экземплярами Послания.

Зябко поежившись, Мирт накинула на плечи одеяло и поплелась к распахнутому окну. Остальные послушницы тихо посапывали. Она завидовала им. У них-то, в отличие от нее, есть цель. Они понимают, что делают в аббатстве и ради чего. А потому могут спать спокойно, зная, что на верном пути. На том пути, что приведет их бессмертные души в Царство Божие. На пути, что в веках прославит их имена.

Однако Мирт была далека от благостной безмятежности. Даже спустя два года обучения здесь она все никак не могла свыкнуться с мыслью, что скоро душа ее превратится в оружие.

Она дошла до окна, створки которого чуть ли не каждую ночь болтались на ветру из-за сломанной щеколды. Привстала на цыпочки и схватила непослушную деревянную ставню. Ветер снаружи обдал ее воспаленные от недосыпа глаза и выбритый череп осенним холодом. Мирт поспешно захлопнула створки, приладила кое-как щеколду и понадеялась, что та до утра продержится.

Быстро возвратившись в неуютную постель, она свернулась калачиком и укрылась одеялом с головой. Пальцы на ногах покалывало от холода, кости ныли, а за окнами по-прежнему разносились хоть и приглушенные, но все же слишком громкие завывания ветра. В таких условиях и без того уснуть трудно…

Бессонница неизменно превращала каждую ночь в пытку. Как бы много Мирт ни трудилась днем, заснуть ей это не помогало. Казалось, долгожданное забытье уже близко, но оно все не шло. В конце концов Мирт теряла и счет времени, и ощущение реальности. И только под утро погружалась в тревожную дремоту на пару часов.

От ночной маеты и недосыпа гудела голова, болели глаза. Мирт ощущала себя разбитой и заторможенной, но при этом не могла расслабиться ни на миг. И чем ближе подходил день посвящения, тем более напряженной она становилась.

***

Низкий гудящий звук колокола выдернул Мирт из благословенного забытья, в которое ее измученное сознание все-таки погрузилось за несколько часов до рассвета. Веки удалось разлепить с великим трудом, а тело отяжелело и почти не слушалось. И пока остальные послушницы относительно бодро обменивались приветствиями и заправляли постели, Мирт отупело пыталась понять, что вообще следует делать.

Кто-то аккуратно потряс ее за плечо.

– Опять? Сестра Мирт, ты выглядишь больной. Может, пора уже поговорить с Лакифой?

Мирт медленно повернула голову. Перед глазами все расплывалось. Наконец она смогла сфокусировать взгляд: рядом стояла одна из послушниц – сестра Юна. На загорелом лице, покрытом едва заметными веснушками, читалось искреннее беспокойство.

Нахмурившись и покачав головой, Мирт потянулась к темно-коричневой рясе, висящей на спинке койки.

– Не понимаю, – продолжала Юна, – чего ты упрямишься. Нам скоро проходить посвящение. Для борьбы с темной сутью потребуются все силы, а ты тратишь их на борьбу с собственным разумом.

– Я недостойна милости Божией… – прошептала Мирт заученную фразу, которой и сама стала верить после стольких повторений.

– Каждый достоин, кто верует и служит, – по канону откликнулась Юна и протянула Мирт четки, которые та потерянно пыталась нашарить на постели. – А ты все же подойди к Лакифе. Может, она какую микстуру приготовит. Болеть не грех, как и просить помощи. Грех – отказать в помощи, пусть даже самой себе.

Мирт лишь неопределенно хмыкнула в ответ. Ни мать Лакифа, ни настоятель Аран не смогут помочь ей. И это место, и ответственность, возложенная на нее, и определенность собственной судьбы, и страх перед этой самой судьбой – вот что было причиной бессонницы. Признаться в таком спустя почти два года Мирт казалось постыдным и бессмысленным.

– Поторопись, пожалуйста, сестра. Ждем только тебя, – произнесла Карисса, старшая из послушниц, остановившись напротив.

Карисса недовольно поджимала губы и хмурилась. Мирт была уверена, что старшая недолюбливает ее за медлительность и неспособность вовремя собраться. Каждое утро остальные двенадцать послушниц терпеливо ждали свою нерасторопную сестру, потому что являться на утреннюю молитву нужно было вместе.

Мирт постаралась заставить тело двигаться. Под выжидательными взорами сестер она кое-как подвязала мешковатую рясу поясом из бечевки, втиснулась в войлочные полусапожки и не слишком старательно расправила одеяло. Сестра Карисса, по-прежнему с недовольно поджатыми губами, скупо кивнула и повела послушниц к кирхе.

Все они носили одинаковые одеяния и одинаково брили головы, как только волосы отрастали длиной чуть больше ногтя. Мирт знала, что в мужских монастырях послушники выглядят так же, занимаются той же работой, читают те же молитвы. В служении Господу все равны – или, скорее, стали равны, как только эксперименты показали, что для создания святого оружия подходят души как мужчин, так и женщин.

Послушницы молча прошли по пустым полутемным коридорам аббатства. Сырой ветер проникал в помещения сквозь распахнутые окна вместе со светом пасмурного осеннего утра. Кое-где по углам лежали принесенные с улицы жухлые листья, почти неотличимые от каменных стен того же коричнево-серого оттенка. Иногда Мирт задавалась вопросом, подбирались ли рясы под цвет монастыря, или это чистое совпадение.

Кирха располагалась чуть в стороне от прочих зданий. К ней вела выложенная камнем, тщательно очищенная от мха и травы дорожка. Шестиугольная постройка оканчивалась островерхой крышей, устланной осиновой дранкой. Венчал кирху серебряный меч с широко раскрытым глазом на крестовине – символ Дара Церкви Видящего.

Отец Аран, настоятель аббатства Мидфри, и старшая монахиня Лакифа уже ждали внутри. Оба неподвижно стояли, повернувшись к скромному алтарю с серебряным мечом гораздо меньших размеров, чем тот, на крыше. Других символов или изображений Видящего в кирхе не было: у Бога нет тела, Он вездесущ и многолик.

Послушницы безмолвно заняли свои места за спинами наставников, сжали в пальцах четки, которые носили на левом запястье, и приготовились к чтению молитвы.

Настоятель – седой старик, получивший от послушниц прозвище отец Ладан, – облаченный в аналав поверх рясы и власяницы, сухо откашлялся и медленно, со скрипом и хрустом суставов, опустился на колени. Остальные тут же последовали за ним. Колени полагалось ставить на прибитые к полу рейки, которые уже на пятой строфе начинали причинять боль. А к концу первой молитвы боль – часть ежедневной аскезы на пути к очищению – становилась почти нестерпимой.

Аббат Аран забормотал молитву. Голос у него был слабый, к тому же во рту почти не осталось зубов, и понять, что он говорит, Мирт могла разве что наугад. Отцом Ладаном его прозвали за вечно тянущийся за ним тяжелый, густой запах благовоний. Впрочем, ладан не мог полностью скрыть кислую вонь: старик страдал недержанием. Хорошо, что настоятель редко пересекался с послушницами.

– Мы вверяем Тебе, Господи, тела и души наши, – шептала Мирт вместе с остальными, катая бусину между пальцами. – Взгляни глазами нашими на дела, что во славу Твою совершаем мы. Направь руки наши, и укрепи сердца наши, и очисти мысли наши, дабы ничто не стояло на пути Твоей святой воли, что воцарится на землях бескрайних. Под взором Твоим пройдем по пути истинному, по пути праведному, с благодарностью и смирением, с коими встречаем каждый день и каждый час.

С трудом сохраняя равновесие, Мирт поднялась с колен, когда отсчитала пальцами пять бусин. Ноги затекли и немилосердно гудели. Гудела и голова – от бормотания, наполняющего кирху. А въедливую смесь ладана и мочи не мог вытеснить даже холодный осенний ветер, что свободно проникал сквозь одинаковые окна под потолком.

Еще пять молитв следовало читать стоя, а на одиннадцатой нужно было вновь опуститься на колени. И так, пока не завершится полный круг четок, состоящий из тридцати пяти бусин. Только потом, пошатываясь от боли в затекших ногах, преисполненные благодати Божией, послушницы молчаливым строем шли в трапезную.

В первые месяцы было тяжелее всего. Не все девочки могли достоять до конца молитвы, длящейся около часа. Но теперь ни одна из них не дрожала и не ерзала в попытках хоть немного ослабить боль. Мирт украдкой наблюдала за сестрами. На их спокойных, сосредоточенных лицах не промелькнуло ни тени страдания. Каждая из них смогла подчинить тело своей воле и укрепить дух, сделав его твердым, точно камень. Даже те шестеро, что пришли в аббатство год назад.

Мирт видела это, восхищалась и завидовала. В такие моменты она особенно остро ощущала, что ей здесь не место. Пусть за два года она привыкла к боли, но не смогла ее подчинить. Монахиня должна встречать боль как давнюю подругу. Мирт же терпела, превозмогая себя, лишь притворяясь смиренной.

Когда последняя бусина на нитке скользнула к остальным, послушницы зашуршали рясами, украдкой разминая ноги. Настоятель Аран остался в кирхе, чтобы продолжить служение, а мать Лакифа окинула строгим взглядом лица послушниц – не выглядит ли кто из них излишне страдальчески, – после чего без лишних слов развернулась и вышла. За ней потянулись остальные.

***

День был пасмурным и холодным. По небу бродили низкие тучи, почти касаясь черных шпилей аббатства. Морось пока больше походила на водяную пыль, но Мирт дергала плечами каждый раз, когда особо крупные ледяные капли падали на оголенный затылок.

После завтрака послушницы занимались уборкой территории аббатства, помогали на кухне заготавливать на зиму припасы, а в теплое время года работали в полях, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым. Разумеется, ни дождь, ни снег, ни палящий зной никогда не были достаточной причиной для того, чтобы пренебречь ежедневными обязанностями.

Несмотря на ноющие после утренней молитвы колени и замерзшие пальцы, Мирт эта работа нравилась. Не то чтобы она всегда мечтала чистить от налета уложенный камнем двор аббатства. Но к труду она была привычна с детства и за работой могла хоть ненадолго перестать чувствовать себя никчемной обманщицей. К тому же однообразные действия не требовали умственного напряжения, что было весьма кстати, так как из-за постоянного недосыпа Мирт не могла ни на чем сосредоточиться.

Всю первую половину дня она провела в полубессознательном состоянии, пока терла камни жесткой щеткой. Мысли текли вялые, а время проходило незаметно.

В безмятежной тишине, наполненной только шуршанием щетки и редкими криками птиц, громко хлопнула дверь. Мирт от неожиданности вздрогнула и выронила щетку. Но это всего лишь одна из послушниц вынесла ведра с водой.

Мирт проследила взглядом, как сестра спускается по ступеням, выливает грязную воду в дренажный ров и идет обратно: лучше видеть, как кто-то открывает дверь, чем каждый раз дергаться от внезапного шума.

– Ты чего? – раздался знакомый голос совсем рядом.

Мирт резко обернулась с ощущением, что сделала что-то не так. Юна глядела на нее невыразительными серыми глазами, сидя на корточках неподалеку с такой же щеткой в руках.

– М-м?.. – вопросительно промычала Мирт и торопливо подхватила собственную щетку на случай, если Юна заподозрила ее в отлынивании от работы.

– Ты трешь тот камень уже половину колокола, – безо всякого упрека заметила Юна.

– А, задумалась.

– Можно и отдохнуть немного.

Юна поднялась и потянулась, разминая затекшую спину и руки. Мирт с опаской огляделась: не следит ли кто из старших?

– Отдохнуть?

– Да что ж ты постоянно дергаешься? – улыбнулась Юна. – За небольшой перерыв не накажут. Труд – это молитва. Но и наблюдение за миром – тоже молитва. Господь смотрит нашими глазами, и мы должны показывать Ему не только голый камень.

Чуть помедлив, Мирт тоже разогнула спину и несмело опустилась на каменный парапет рядом с сестрой Юной. Высота здесь была всего в человеческий рост, но все равно казалось, что видно чуть дальше.

– Красиво, правда? И так спокойно, – протянула Юна. – Я и мечтать не могла, что аббатство окажется таким. Будто сам Господь благословил это место. Когда всю жизнь видишь разруху и грязь, то кажется, будто нечто столь величественное принадлежит совсем иному миру.

Монастырь возвышался хмурой молчаливой громадой за их спинами. Щурился множеством узких и темных окон, тянулся серыми островерхими башнями к тучам.

Мирт перевела взгляд на поле, грядки и сад. Крепкий частокол высотой в два человеческих роста тянулся по границе аббатства. А чуть дальше за ним начинались леса, но их уже сложно было разглядеть.

Похоже, они с Юной видели мир по-разному. Мирт снова почувствовала укол тревоги и разочарования в себе: она не умела замечать красоту в мелочах, а значит, пока еще была непростительно далека от божественного благословения.

– Ты всегда мечтала… ну… стать монахиней? – осторожно спросила Мирт.

Среди послушниц не слишком жаловали пустую болтовню и уж тем более разговоры о прошлом. Но Юна не рассердилась, а рассмеялась тихо и грустно:

– Ну, в детстве я хотела стать женой лорда… – А потом она обратила к Мирт серьезное лицо и твердо ответила: – Не монахиней я мечтала стать. Оружием.

Юна снова повернулась к полям, а Мирт удивленно уставилась на нее, рассматривая веснушчатое лицо и короткий ежик соломенных волос. Интересно, это место изменило Юну или же просто дополнило?

– Когда я была ребенком, – снова заговорила Юна, – гайсты как-то преодолели стену вокруг нашего маленького поселения. Частокол был старый и рассохшийся. Не успели заменить на новый – и вот. – Она по-прежнему спокойно смотрела вперед, но голос ее стал глухим. – К утру осталось меньше половины жителей. Гайсты разорвали родителей прямо на моих глазах, а я лишь чудом успела закрыться на чердаке. Провела там несколько дней, прежде чем Истребители нашли меня. Вместе с другими сиротами нас отдали на попечение приюта при Церкви Видящего, и уже оттуда, как только подошел возраст, я отправилась в аббатство Мидфри.

Мирт открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь утешительное, но так и не смогла ничего придумать.

– Даже спустя столько лет я помню все. Я сидела на чердаке, беспомощная и напуганная, и слушала, как гайсты пожирают моих родителей, слушала хруст костей и чавканье, истошные вопли людей за окном. И еще эта… эта невыносимая вонь, которая становилась с каждым днем только хуже. – Юна поморщилась, словно даже сейчас чувствовала тот запах. – Я помню оцепенение и непроходящий ни днем, ни ночью ужас, когда боишься даже пальцем шевельнуть, чтобы ненароком не привлечь внимание тварей.

От безмятежности Юны не осталось и следа. Она глубоко вздохнула в попытке успокоиться. Ее обычно невыразительное и такое простое лицо стало жестким.

– И вот, когда я сидела без сна, без еды и воды на душном чердаке в луже собственной мочи и могла только повторять без остановки единственную известную мне молитву, – вот тогда я и поняла, каким должен стать мой путь. Только так я смогу что-то изменить. Послужить оружием в борьбе с темной сутью, которая сгубила столько жизней. И я с радостью отдам свою душу, чтобы защитить людей. Чтобы как можно меньше было таких, как я, детей, которым пришлось увидеть смерть.

Мирт громко сглотнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома горечи. Она прежде не задумывалась о том, что сподвигло сестер стать послушницами, почему они так спокойны в ожидании сокровенного ритуала самопожертвования.

Она хотела бы сказать, что понимает. Сказать, что Юна только что помогла ей пойти по пути принятия собственного будущего. Сказать, что благодарна. Но Мирт никогда не умела хорошо говорить, а потому просто выдавила:

– Это… достойная цель.

Юна приподняла уголок рта в слабой полуулыбке.

– Разве же бывает по-другому? Думаю, каждая из сестер пережила нечто подобное. А ты, Мирт, как решила стать монахиней?

Мирт отвела взгляд, сжала пальцами грубую ткань рясы и тихо выдохнула:

– Когда мне было пятнадцать…

***

Когда Мирт было пятнадцать, отец выволок ее из угла, взял за горло и хорошенько приложил затылком о стену. Потом склонился к самому ее лицу и проревел, обдав зловонием выпитого пива и гнилых зубов:

– Мелкая бесполезная дрянь!

Может, сказал что-то еще, но Мирт не слишком четко запоминала такие моменты. Их было предостаточно, они сливались в один, потому что отец каждый раз повторял одно и то же и совершал одни и те же поступки. За встряской обычно следовала крепкая оплеуха, после которой Мирт уже не могла держаться на ногах. Потом он брал ее за шиворот и тащил по грязному полу, спускал с лестницы или запирал в сарае.

Но в тот раз он только зло усмехнулся.

– Даже такая жалкая тварь, как ты, может принести пользу. Пора тебе расплатиться за все эти годы. Болталась на моей шее, как мерзкий ненасытный клещ, который только и делает, что жрет и срет. Все! Я не собираюсь содержать тебя до конца жизни. Веришь в Бога, мелкая дрянь?

Мирт знала о Боге лишь то, что у него серебряный глаз, которым он смотрит на мир с крыши шестиугольного дома, называемого кирхой.

Потом отец сказал, что в Мидфри пришли монахи из аббатства – вербовать детишек на служение Господу. И еще сказал, что родителям, чьи дети станут послушниками, причитается щедрое вознаграждение от Церкви.

– Когда монахи спросят, сама ли ты решила стать послушницей, скажешь, что сама, ясно?

Он снова встряхнул ее за воротник в попытке выбить хоть слово, но Мирт в такие моменты впадала в оцепенение и могла только затравленно хлопать глазами.

– Ясно тебе, а? Отвечай, дрянная девка! – ревел он.

Мирт нашла в себе силы слабо кивнуть.

– Повтори, – прошипела мать над ухом. – Повтори, что ты должна сказать.

Мать вечно выглядела усталой. От ее засаленного передника пахло стряпней и потом. Она постоянно была занята, но непременно находила время, чтобы сказать, какое Мирт ничтожество.

– Ты должна быть благодарной! – сипела мать сорванным голосом. – Ничтожеству вроде тебя такой шанс выпадает нечасто! Или ты чем-то недовольна, а? Да кем тебе вообще светит стать? Очередной грязной шлюхой, продающей тело за кусок хлеба? Скажи спасибо отцу за то, что дает тебе шанс обрести хоть какой-то смысл в твоей никчемной, бесполезной жизни!

– Только попробуй проболтаться хоть кому-нибудь! Только попробуй опозорить семью! Если тебя выкинут из монастыря, – пригрозил отец, – я прирежу тебя, ясно? Как паршивую свинью прирежу!

***

Мирт не могла рассказать Юне правду. Но и солгать не могла, потому что ложь – это грех. Достаточно и того, что она обманула монахов два года назад. Поэтому Мирт произнесла:

– Когда мне было пятнадцать, родители рассказали мне о возможности служить Господу. Так я и оказалась здесь.

– Неужели так просто взяла и решилась? – приподняла светлые брови Юна.

Мирт наконец разжала пальцы, разгладила скомканную рясу и взглянула сестре в глаза.

– В моей жизни прежде не было смысла. Но мне очень хотелось, чтобы он был.

С тех пор Церковь Видящего и правда стала для нее единственным смыслом. Вера заменила пустоту и одиночество, аббатство сделалось домом. Она была благодарна за кров, за пищу и за хорошее отношение, за знания, которые никогда не получила бы, останься в Мидфри с семьей. И ей очень хотелось быть такой же, как сестры. Но она знала, что никогда этого не случится.

Огромная пропасть лежала между ними – девушками, что пришли сюда по собственной воле и рады были отдать тело и душу ради чего-то большего, и самой Мирт, которая делала это из страха.

Ощущение, что она недостойна находиться здесь, никогда не покидало ее. Мирт боялась отца, боялась того, что сделает настоятель, если узнает правду, и боялась смерти. Но считала, что умереть, превратив душу в оружие, не так страшно, как умереть от ржавого отцовского ножа.

Вот только оружием могла стать лишь душа, отданная добровольно.