Деревянная оконная ставня хлопнула, заставив Мирт вздрогнуть и смять в кулаках колючее одеяло. Сердце тревожно ускорилось, хотя причин для этого не было.

Стояла глубокая ночь. За окнами ветер шумел остатками бурой листвы, свистел в щелях рассохшихся створок. Сквозняк потихоньку выстуживал и без того не слишком теплый воздух общей спальни, нагретый лишь дыханием послушниц. В помещении царила почти полная темнота, только бледный лунный свет мелькал в открытом окне вместе с качающейся туда-сюда ставней.

Мирт куталась в тонкое шерстяное одеяло и пыталась заснуть. С тех пор как она поселилась здесь, в аббатстве Мидфри, бессонница и неутихающая тревожность стали ее постоянными спутницами.

Ставня снова с грохотом ударилась о стену под особенно сильным порывом ветра. Мирт дернулась, скрипнула зубами от раздражения и усталости. Придется подняться и закрыть, иначе не останется и шанса хоть ненадолго задремать.

Она нехотя села на жесткой скрипучей койке. Босые ноги коснулись вечно холодного камня. В длинной проходной комнате кровати послушниц стояли в ряд у стены напротив стрельчатых окон, между которыми висели вбитые в камень крепления для факелов. Под койками стояли деревянные ящики со сменной нижней одеждой и личными экземплярами Послания.

Зябко поежившись, Мирт накинула на плечи одеяло и поплелась к распахнутому окну. Остальные послушницы тихо посапывали. Она завидовала им. У них-то, в отличие от нее, есть цель. Они понимают, что делают в аббатстве и ради чего. А потому могут спать спокойно, зная, что на верном пути. На том пути, что приведет их бессмертные души в Царство Божие. На пути, что в веках прославит их имена.

Однако Мирт была далека от благостной безмятежности. Даже спустя два года обучения здесь она все никак не могла свыкнуться с мыслью, что скоро душа ее превратится в оружие.

Она дошла до окна, створки которого чуть ли не каждую ночь болтались на ветру из-за сломанной щеколды. Привстала на цыпочки и схватила непослушную деревянную ставню. Ветер снаружи обдал ее воспаленные от недосыпа глаза и выбритый череп осенним холодом. Мирт поспешно захлопнула створки, приладила кое-как щеколду и понадеялась, что та до утра продержится.

Быстро возвратившись в неуютную постель, она свернулась калачиком и укрылась одеялом с головой. Пальцы на ногах покалывало от холода, кости ныли, а за окнами по-прежнему разносились хоть и приглушенные, но все же слишком громкие завывания ветра. В таких условиях и без того уснуть трудно…

Бессонница неизменно превращала каждую ночь в пытку. Как бы много Мирт ни трудилась днем, заснуть ей это не помогало. Казалось, долгожданное забытье уже близко, но оно все не шло. В конце концов Мирт теряла и счет времени, и ощущение реальности. И только под утро погружалась в тревожную дремоту на пару часов.

От ночной маеты и недосыпа гудела голова, болели глаза. Мирт ощущала себя разбитой и заторможенной, но при этом не могла расслабиться ни на миг. И чем ближе подходил день посвящения, тем более напряженной она становилась.

***

Низкий гудящий звук колокола выдернул Мирт из благословенного забытья, в которое ее измученное сознание все-таки погрузилось за несколько часов до рассвета. Веки удалось разлепить с великим трудом, а тело отяжелело и почти не слушалось. И пока остальные послушницы относительно бодро обменивались приветствиями и заправляли постели, Мирт отупело пыталась понять, что вообще следует делать.

Кто-то аккуратно потряс ее за плечо.

– Опять? Сестра Мирт, ты выглядишь больной. Может, пора уже поговорить с Лакифой?

Мирт медленно повернула голову. Перед глазами все расплывалось. Наконец она смогла сфокусировать взгляд: рядом стояла одна из послушниц – сестра Юна. На загорелом лице, покрытом едва заметными веснушками, читалось искреннее беспокойство.

Нахмурившись и покачав головой, Мирт потянулась к темно-коричневой рясе, висящей на спинке койки.

– Не понимаю, – продолжала Юна, – чего ты упрямишься. Нам скоро проходить посвящение. Для борьбы с темной сутью потребуются все силы, а ты тратишь их на борьбу с собственным разумом.

– Я недостойна милости Божией… – прошептала Мирт заученную фразу, которой и сама стала верить после стольких повторений.

– Каждый достоин, кто верует и служит, – по канону откликнулась Юна и протянула Мирт четки, которые та потерянно пыталась нашарить на постели. – А ты все же подойди к Лакифе. Может, она какую микстуру приготовит. Болеть не грех, как и просить помощи. Грех – отказать в помощи, пусть даже самой себе.

Мирт лишь неопределенно хмыкнула в ответ. Ни мать Лакифа, ни настоятель Аран не смогут помочь ей. И это место, и ответственность, возложенная на нее, и определенность собственной судьбы, и страх перед этой самой судьбой – вот что было причиной бессонницы. Признаться в таком спустя почти два года Мирт казалось постыдным и бессмысленным.

– Поторопись, пожалуйста, сестра. Ждем только тебя, – произнесла Карисса, старшая из послушниц, остановившись напротив.

Карисса недовольно поджимала губы и хмурилась. Мирт была уверена, что старшая недолюбливает ее за медлительность и неспособность вовремя собраться. Каждое утро остальные двенадцать послушниц терпеливо ждали свою нерасторопную сестру, потому что являться на утреннюю молитву нужно было вместе.

Мирт постаралась заставить тело двигаться. Под выжидательными взорами сестер она кое-как подвязала мешковатую рясу поясом из бечевки, втиснулась в войлочные полусапожки и не слишком старательно расправила одеяло. Сестра Карисса, по-прежнему с недовольно поджатыми губами, скупо кивнула и повела послушниц к кирхе.

Все они носили одинаковые одеяния и одинаково брили головы, как только волосы отрастали длиной чуть больше ногтя. Мирт знала, что в мужских монастырях послушники выглядят так же, занимаются той же работой, читают те же молитвы. В служении Господу все равны – или, скорее, стали равны, как только эксперименты показали, что для создания святого оружия подходят души как мужчин, так и женщин.

Послушницы молча прошли по пустым полутемным коридорам аббатства. Сырой ветер проникал в помещения сквозь распахнутые окна вместе со светом пасмурного осеннего утра. Кое-где по углам лежали принесенные с улицы жухлые листья, почти неотличимые от каменных стен того же коричнево-серого оттенка. Иногда Мирт задавалась вопросом, подбирались ли рясы под цвет монастыря, или это чистое совпадение.

Кирха располагалась чуть в стороне от прочих зданий. К ней вела выложенная камнем, тщательно очищенная от мха и травы дорожка. Шестиугольная постройка оканчивалась островерхой крышей, устланной осиновой дранкой. Венчал кирху серебряный меч с широко раскрытым глазом на крестовине – символ Дара Церкви Видящего.

Отец Аран, настоятель аббатства Мидфри, и старшая монахиня Лакифа уже ждали внутри. Оба неподвижно стояли, повернувшись к скромному алтарю с серебряным мечом гораздо меньших размеров, чем тот, на крыше. Других символов или изображений Видящего в кирхе не было: у Бога нет тела, Он вездесущ и многолик.

Послушницы безмолвно заняли свои места за спинами наставников, сжали в пальцах четки, которые носили на левом запястье, и приготовились к чтению молитвы.

Настоятель – седой старик, получивший от послушниц прозвище отец Ладан, – облаченный в аналав поверх рясы и власяницы, сухо откашлялся и медленно, со скрипом и хрустом суставов, опустился на колени. Остальные тут же последовали за ним. Колени полагалось ставить на прибитые к полу рейки, которые уже на пятой строфе начинали причинять боль. А к концу первой молитвы боль – часть ежедневной аскезы на пути к очищению – становилась почти нестерпимой.

Аббат Аран забормотал молитву. Голос у него был слабый, к тому же во рту почти не осталось зубов, и понять, что он говорит, Мирт могла разве что наугад. Отцом Ладаном его прозвали за вечно тянущийся за ним тяжелый, густой запах благовоний. Впрочем, ладан не мог полностью скрыть кислую вонь: старик страдал недержанием. Хорошо, что настоятель редко пересекался с послушницами.

– Мы вверяем Тебе, Господи, тела и души наши, – шептала Мирт вместе с остальными, катая бусину между пальцами. – Взгляни глазами нашими на дела, что во славу Твою совершаем мы. Направь руки наши, и укрепи сердца наши, и очисти мысли наши, дабы ничто не стояло на пути Твоей святой воли, что воцарится на землях бескрайних. Под взором Твоим пройдем по пути истинному, по пути праведному, с благодарностью и смирением, с коими встречаем каждый день и каждый час.

С трудом сохраняя равновесие, Мирт поднялась с колен, когда отсчитала пальцами пять бусин. Ноги затекли и немилосердно гудели. Гудела и голова – от бормотания, наполняющего кирху. А въедливую смесь ладана и мочи не мог вытеснить даже холодный осенний ветер, что свободно проникал сквозь одинаковые окна под потолком.

Еще пять молитв следовало читать стоя, а на одиннадцатой нужно было вновь опуститься на колени. И так, пока не завершится полный круг четок, состоящий из тридцати пяти бусин. Только потом, пошатываясь от боли в затекших ногах, преисполненные благодати Божией, послушницы молчаливым строем шли в трапезную.

В первые месяцы было тяжелее всего. Не все девочки могли достоять до конца молитвы, длящейся около часа. Но теперь ни одна из них не дрожала и не ерзала в попытках хоть немного ослабить боль. Мирт украдкой наблюдала за сестрами. На их спокойных, сосредоточенных лицах не промелькнуло ни тени страдания. Каждая из них смогла подчинить тело своей воле и укрепить дух, сделав его твердым, точно камень. Даже те шестеро, что пришли в аббатство год назад.

Мирт видела это, восхищалась и завидовала. В такие моменты она особенно остро ощущала, что ей здесь не место. Пусть за два года она привыкла к боли, но не смогла ее подчинить. Монахиня должна встречать боль как давнюю подругу. Мирт же терпела, превозмогая себя, лишь притворяясь смиренной.

Когда последняя бусина на нитке скользнула к остальным, послушницы зашуршали рясами, украдкой разминая ноги. Настоятель Аран остался в кирхе, чтобы продолжить служение, а мать Лакифа окинула строгим взглядом лица послушниц – не выглядит ли кто из них излишне страдальчески, – после чего без лишних слов развернулась и вышла. За ней потянулись остальные.

***

День был пасмурным и холодным. По небу бродили низкие тучи, почти касаясь черных шпилей аббатства. Морось пока больше походила на водяную пыль, но Мирт дергала плечами каждый раз, когда особо крупные ледяные капли падали на оголенный затылок.

После завтрака послушницы занимались уборкой территории аббатства, помогали на кухне заготавливать на зиму припасы, а в теплое время года работали в полях, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым. Разумеется, ни дождь, ни снег, ни палящий зной никогда не были достаточной причиной для того, чтобы пренебречь ежедневными обязанностями.

Несмотря на ноющие после утренней молитвы колени и замерзшие пальцы, Мирт эта работа нравилась. Не то чтобы она всегда мечтала чистить от налета уложенный камнем двор аббатства. Но к труду она была привычна с детства и за работой могла хоть ненадолго перестать чувствовать себя никчемной обманщицей. К тому же однообразные действия не требовали умственного напряжения, что было весьма кстати, так как из-за постоянного недосыпа Мирт не могла ни на чем сосредоточиться.

Всю первую половину дня она провела в полубессознательном состоянии, пока терла камни жесткой щеткой. Мысли текли вялые, а время проходило незаметно.

В безмятежной тишине, наполненной только шуршанием щетки и редкими криками птиц, громко хлопнула дверь. Мирт от неожиданности вздрогнула и выронила щетку. Но это всего лишь одна из послушниц вынесла ведра с водой.

Мирт проследила взглядом, как сестра спускается по ступеням, выливает грязную воду в дренажный ров и идет обратно: лучше видеть, как кто-то открывает дверь, чем каждый раз дергаться от внезапного шума.

– Ты чего? – раздался знакомый голос совсем рядом.

Мирт резко обернулась с ощущением, что сделала что-то не так. Юна глядела на нее невыразительными серыми глазами, сидя на корточках неподалеку с такой же щеткой в руках.

– М-м?.. – вопросительно промычала Мирт и торопливо подхватила собственную щетку на случай, если Юна заподозрила ее в отлынивании от работы.

– Ты трешь тот камень уже половину колокола, – безо всякого упрека заметила Юна.

– А, задумалась.

– Можно и отдохнуть немного.

Юна поднялась и потянулась, разминая затекшую спину и руки. Мирт с опаской огляделась: не следит ли кто из старших?

– Отдохнуть?

– Да что ж ты постоянно дергаешься? – улыбнулась Юна. – За небольшой перерыв не накажут. Труд – это молитва. Но и наблюдение за миром – тоже молитва. Господь смотрит нашими глазами, и мы должны показывать Ему не только голый камень.

Чуть помедлив, Мирт тоже разогнула спину и несмело опустилась на каменный парапет рядом с сестрой Юной. Высота здесь была всего в человеческий рост, но все равно казалось, что видно чуть дальше.

– Красиво, правда? И так спокойно, – протянула Юна. – Я и мечтать не могла, что аббатство окажется таким. Будто сам Господь благословил это место. Когда всю жизнь видишь разруху и грязь, то кажется, будто нечто столь величественное принадлежит совсем иному миру.

Монастырь возвышался хмурой молчаливой громадой за их спинами. Щурился множеством узких и темных окон, тянулся серыми островерхими башнями к тучам.

Мирт перевела взгляд на поле, грядки и сад. Крепкий частокол высотой в два человеческих роста тянулся по границе аббатства. А чуть дальше за ним начинались леса, но их уже сложно было разглядеть.

Похоже, они с Юной видели мир по-разному. Мирт снова почувствовала укол тревоги и разочарования в себе: она не умела замечать красоту в мелочах, а значит, пока еще была непростительно далека от божественного благословения.

– Ты всегда мечтала… ну… стать монахиней? – осторожно спросила Мирт.

Среди послушниц не слишком жаловали пустую болтовню и уж тем более разговоры о прошлом. Но Юна не рассердилась, а рассмеялась тихо и грустно:

– Ну, в детстве я хотела стать женой лорда… – А потом она обратила к Мирт серьезное лицо и твердо ответила: – Не монахиней я мечтала стать. Оружием.

Юна снова повернулась к полям, а Мирт удивленно уставилась на нее, рассматривая веснушчатое лицо и короткий ежик соломенных волос. Интересно, это место изменило Юну или же просто дополнило?

– Когда я была ребенком, – снова заговорила Юна, – гайсты как-то преодолели стену вокруг нашего маленького поселения. Частокол был старый и рассохшийся. Не успели заменить на новый – и вот. – Она по-прежнему спокойно смотрела вперед, но голос ее стал глухим. – К утру осталось меньше половины жителей. Гайсты разорвали родителей прямо на моих глазах, а я лишь чудом успела закрыться на чердаке. Провела там несколько дней, прежде чем Истребители нашли меня. Вместе с другими сиротами нас отдали на попечение приюта при Церкви Видящего, и уже оттуда, как только подошел возраст, я отправилась в аббатство Мидфри.

Мирт открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь утешительное, но так и не смогла ничего придумать.

– Даже спустя столько лет я помню все. Я сидела на чердаке, беспомощная и напуганная, и слушала, как гайсты пожирают моих родителей, слушала хруст костей и чавканье, истошные вопли людей за окном. И еще эта… эта невыносимая вонь, которая становилась с каждым днем только хуже. – Юна поморщилась, словно даже сейчас чувствовала тот запах. – Я помню оцепенение и непроходящий ни днем, ни ночью ужас, когда боишься даже пальцем шевельнуть, чтобы ненароком не привлечь внимание тварей.

От безмятежности Юны не осталось и следа. Она глубоко вздохнула в попытке успокоиться. Ее обычно невыразительное и такое простое лицо стало жестким.

– И вот, когда я сидела без сна, без еды и воды на душном чердаке в луже собственной мочи и могла только повторять без остановки единственную известную мне молитву, – вот тогда я и поняла, каким должен стать мой путь. Только так я смогу что-то изменить. Послужить оружием в борьбе с темной сутью, которая сгубила столько жизней. И я с радостью отдам свою душу, чтобы защитить людей. Чтобы как можно меньше было таких, как я, детей, которым пришлось увидеть смерть.

Мирт громко сглотнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома горечи. Она прежде не задумывалась о том, что сподвигло сестер стать послушницами, почему они так спокойны в ожидании сокровенного ритуала самопожертвования.

Она хотела бы сказать, что понимает. Сказать, что Юна только что помогла ей пойти по пути принятия собственного будущего. Сказать, что благодарна. Но Мирт никогда не умела хорошо говорить, а потому просто выдавила:

– Это… достойная цель.

Юна приподняла уголок рта в слабой полуулыбке.

– Разве же бывает по-другому? Думаю, каждая из сестер пережила нечто подобное. А ты, Мирт, как решила стать монахиней?

Мирт отвела взгляд, сжала пальцами грубую ткань рясы и тихо выдохнула:

– Когда мне было пятнадцать…

***

Когда Мирт было пятнадцать, отец выволок ее из угла, взял за горло и хорошенько приложил затылком о стену. Потом склонился к самому ее лицу и проревел, обдав зловонием выпитого пива и гнилых зубов:

– Мелкая бесполезная дрянь!

Может, сказал что-то еще, но Мирт не слишком четко запоминала такие моменты. Их было предостаточно, они сливались в один, потому что отец каждый раз повторял одно и то же и совершал одни и те же поступки. За встряской обычно следовала крепкая оплеуха, после которой Мирт уже не могла держаться на ногах. Потом он брал ее за шиворот и тащил по грязному полу, спускал с лестницы или запирал в сарае.

Но в тот раз он только зло усмехнулся.

– Даже такая жалкая тварь, как ты, может принести пользу. Пора тебе расплатиться за все эти годы. Болталась на моей шее, как мерзкий ненасытный клещ, который только и делает, что жрет и срет. Все! Я не собираюсь содержать тебя до конца жизни. Веришь в Бога, мелкая дрянь?

Мирт знала о Боге лишь то, что у него серебряный глаз, которым он смотрит на мир с крыши шестиугольного дома, называемого кирхой.

Потом отец сказал, что в Мидфри пришли монахи из аббатства – вербовать детишек на служение Господу. И еще сказал, что родителям, чьи дети станут послушниками, причитается щедрое вознаграждение от Церкви.

– Когда монахи спросят, сама ли ты решила стать послушницей, скажешь, что сама, ясно?

Он снова встряхнул ее за воротник в попытке выбить хоть слово, но Мирт в такие моменты впадала в оцепенение и могла только затравленно хлопать глазами.

– Ясно тебе, а? Отвечай, дрянная девка! – ревел он.

Мирт нашла в себе силы слабо кивнуть.

– Повтори, – прошипела мать над ухом. – Повтори, что ты должна сказать.

Мать вечно выглядела усталой. От ее засаленного передника пахло стряпней и потом. Она постоянно была занята, но непременно находила время, чтобы сказать, какое Мирт ничтожество.

– Ты должна быть благодарной! – сипела мать сорванным голосом. – Ничтожеству вроде тебя такой шанс выпадает нечасто! Или ты чем-то недовольна, а? Да кем тебе вообще светит стать? Очередной грязной шлюхой, продающей тело за кусок хлеба? Скажи спасибо отцу за то, что дает тебе шанс обрести хоть какой-то смысл в твоей никчемной, бесполезной жизни!

– Только попробуй проболтаться хоть кому-нибудь! Только попробуй опозорить семью! Если тебя выкинут из монастыря, – пригрозил отец, – я прирежу тебя, ясно? Как паршивую свинью прирежу!

***

Мирт не могла рассказать Юне правду. Но и солгать не могла, потому что ложь – это грех. Достаточно и того, что она обманула монахов два года назад. Поэтому Мирт произнесла:

– Когда мне было пятнадцать, родители рассказали мне о возможности служить Господу. Так я и оказалась здесь.

– Неужели так просто взяла и решилась? – приподняла светлые брови Юна.

Мирт наконец разжала пальцы, разгладила скомканную рясу и взглянула сестре в глаза.

– В моей жизни прежде не было смысла. Но мне очень хотелось, чтобы он был.

С тех пор Церковь Видящего и правда стала для нее единственным смыслом. Вера заменила пустоту и одиночество, аббатство сделалось домом. Она была благодарна за кров, за пищу и за хорошее отношение, за знания, которые никогда не получила бы, останься в Мидфри с семьей. И ей очень хотелось быть такой же, как сестры. Но она знала, что никогда этого не случится.

Огромная пропасть лежала между ними – девушками, что пришли сюда по собственной воле и рады были отдать тело и душу ради чего-то большего, и самой Мирт, которая делала это из страха.

Ощущение, что она недостойна находиться здесь, никогда не покидало ее. Мирт боялась отца, боялась того, что сделает настоятель, если узнает правду, и боялась смерти. Но считала, что умереть, превратив душу в оружие, не так страшно, как умереть от ржавого отцовского ножа.

Вот только оружием могла стать лишь душа, отданная добровольно.

Как только дозорные доложили, что на землях Крайфорта не осталось ни одного живого гайста, а поток тех, кто лез в прореху частокола, иссяк, воротные заслоны под скрип тяжелых шестерен и звон цепей поползли вверх: сначала чугунная решетка с крупными прутьями, затем еще одна – усиленная металлическими пластинами, сквозь которые не было видно, что творится снаружи.

У ворот толпились люди: городские стражи, семьи тех, кому не посчастливилось остаться за стенами крепости, и просто любопытные. На узких улочках теснились немногочисленные солдаты из королевского войска, успевшие попасть в город до того, как упала решетка. Закон был суров: во время атаки гайстов ворота незамедлительно закрывались. И неважно, кто из опоздавших молил о милосердии и стучал с той стороны – королевский стражник или родной человек.

Оставалось надеяться, что кронпринц Эммерих понимает это и не станет карать закрывших ворота стражников за то, что те следовали приказам, которые его же королевские предки ввели когда-то на всех подконтрольных территориях.

Командир и кронпринц стояли бок о бок посреди толпы и ждали вместе со всеми, когда же цепи намотаются на огромные скрипучие лебедки. Веллан краем глаза следил за Эммерихом. Тот глядел перед собой – мрачный и полный достоинства. И никто в этот момент не смог бы упрекнуть принца, что он недостаточно печется о судьбе своих людей. Даже Веллан, который знал, насколько хорошо Эммерих умеет притворяться, не был уверен до конца, играет ли тот сейчас роль правителя, или это искреннее волнение.

И вот вторая решетка оторвала острые зубья от земли. В темную арку ворот протиснулась полоска тусклого закатного света, расширилась, и вместе с ней внутрь скользнули длинные тени множества ног. Следом взору толпы открылся кусок дороги, заляпанный кровью, и растерзанные в клочья тела на обочинах. За спиной Веллана раздались всхлипы и тихие причитания.

Стражи с кряхтением крутили лебедки. Тяжелая махина ворот поднялась уже наполовину. Металл скрежетал о камень, громадная герса грохотала при каждом рывке. Люди, не дожидаясь, пока она встанет на место, хлынули навстречу друг другу. Хромые, шатающиеся от усталости и потрясения выжившие, забрызганные своей и чужой кровью, упали в заботливые объятия незнакомых горожан. А те, чьи близкие остались за стенами, выбежали в поля, стремясь поскорее узнать о судьбах родных и друзей. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то радовался этой малой победе, еще одному дню, что удалось вырвать для себя из цепких лап смерти.

Когда первая неразбериха улеглась, в ворота вошла залитая с ног до головы кровью Жатва. Она широко улыбалась, черно-зеленые глаза ее сверкали хищным восторгом. На руках она несла какого-то бедолагу с распоротым животом. Тот все еще был жив и прижимал руку к кровоточащей ране, но таращился на кару с таким испугом, что было ясно: он предпочел бы сейчас подыхать на сырой земле, а не находиться в неприятной близости от острых зубов.

Жатва набрала в грудь воздуха, явно собираясь сказать что-то пафосное или провокационное, и Веллан тут же бросил:

– Молчать!

Он махнул рукой стражникам, чтобы те забрали раненого из рук Жатвы (сколько облегчения и благодарности было в глазах бедняги!), и хмуро выдернул из ее ладони святой меч.

– Стой вон там, ни с кем не разговаривай и жди меня, – процедил Веллан и отвернулся, не дожидаясь ее очередной недовольной мины.

Вслед за кронпринцем он вышел за ворота, чтобы оценить масштабы потерь после нападения гайстов.

Трупов было много. Простой люд, королевские воины, десятки лошадей. Повозки с провизией опрокинуты, палатки и шатры растоптаны. Похоже, крайфортским воинам и правда придется потесниться.

С некоторым замешательством, не до конца веря его искренности, Веллан наблюдал, как Эммерих с потемневшим лицом и сжатыми плотно губами обходит беспорядочные кучи павших воинов, среди которых затесалось всего лишь несколько трупов черных тварей. Затем кронпринц поднял мрачный взгляд. И взгляд этот предвещал бурю.

Цепкие серые глаза скользнули по лицам Истребителей и простых солдат, по крохотной кучке знати, что не побрезговала выйти в сумерках на залитую кровью дорогу, и остановились на бургомистре.

– Почему частокол оказался разобран, бургомистр Флик?

Тот выпучил глаза и сглотнул.

– Ну так… Ис… Истребители обнаружили поврежденное бревно, ваше высочество… Доложили, что это гайсты грызли дерево…

– Хотите сказать, что гайсты подстроили нападение?

Голос кронпринца был пугающе спокоен и холоден, что разительно отличалось от привычного благодушия. Бургомистр, чуя неладное, начал заикаться:

– Не могу знать, вашес-ство, но мы немедленно п-приняли меры согласно закону и отправили людей с достаточным количеством охраны… д-дабы починить частокол… Мы действовали по всем правилам! Кто же мог п-предвидеть, что гайстов окажется т-так много и что они объединятся! Это немыслимо!

– Да, поведение тварей становится все более непредсказуемым, – кивнул Эммерих, продолжая сверлить бургомистра глазами. – И, разумеется, в нападении нет ничьей вины. Однако, уважаемый бургомистр, почему же вы не предупредили меня о ремонте?

Тот вновь шумно сглотнул, поморгал, подбирая слова. Видно было, как под меховой накидкой дрожащие пальцы мнут края камзола.

– Мы… мы не хотели вас беспокоить, ваше высочество… Планировалось завершить работы еще до окончания трапезы!

– Понимаю, – медленно кивнул кронпринц. Кажется, в отличие от бургомистра, он совсем перестал моргать. – Но ремонт частокола – дело рискованное. Не пришло ли вам в голову, уважаемый бургомистр, что следует оповестить об этом всех, кто находится за стенами города, и попросить их подождать завершения работ внутри? Столько жизней можно было бы спасти, прояви вы хоть чуточку рассудительности.

– Я… я… но…

Эммерих кивнул кому-то в толпе, и двое стражников тут же подхватили под руки издающего невнятные звуки градоправителя.

Все с тем же угрожающим спокойствием кронпринц отчеканил:

– Бургомистр Флик. Вы обвиняетесь в безответственном отношении к обязанностям занимаемой вами должности, повлекшем гибель нескольких десятков людей. – Серые глаза кронпринца многозначительно метнулись к притихшим в сторонке советникам. – Магистрат, проведем суд! Виновен?

Встать на сторону бургомистра и тем самым навлечь на себя и свою семью королевский гнев не рискнул никто, как и заявить о том, что в суде не хватает доброй половины присяжных. Члены магистрата вытянулись по струнке под тяжелым взглядом будущего правителя, не смея шелохнуться, не смея даже дышать, и только одно тихое слово разошлось на множество голосов и повисло в холодном сыром воздухе:

– Виновен…

***

Веллан поднимался в башню по освещенной редкими факелами лестнице вслед за карой. С ее одежды и кончиков волос капала кровь, отмечая путь на пыльном сером камне. Жатва наверняка выкупалась в крови специально. Кажется, вообще все, что делала или говорила кара, имело целью вывести из себя Веллана.

Они остановились на площадке у приоткрытой двери. Веллан, прежде чем отпустить Жатву, бросил:

– Кара. Помнится, я велел тебе не пачкать одежду.

Жатва оглядела себя и с притворным сожалением протянула:

– М-м… На светлой ткани кровь хорошо видна… В другой раз дай мне что-нибудь темное. Или, может, ты хочешь, чтобы я сражалась голой?

Поганая ухмылочка расплылась по ее лицу, одновременно напрягая и маня, как подвал заброшенного дома, из которого доносятся неясные звуки.

Веллан резким движением схватил Жатву за горло и грохнул затылком о стену. Склонившись почти к самому ее лицу, он прошипел:

– Что ты там устроила перед битвой? Думаешь, я позволю делать из меня посмешище?

Он стиснул пальцы и почувствовал, как затрещали хрящи ее шеи. Кара едва могла дышать, рывками тянула воздух, но продолжала улыбаться и непокорно глядеть ему в глаза.

– Ты сам… – сдавленно прохрипела она, – делаешь из себя… посмешище…

Веллан еще сильнее сдавил ее шею и вновь с глухим стуком приложил головой о камень.

– Гребаная сука!

– Это твоя благодарность… за спасенные жизни?! Я могла бы бросить… твоего друга подыхать… В другой раз так и сделаю!

В оскаленной пасти Жатвы запузырилась кровь, и Веллан слегка ослабил хватку, в очередной раз запоздало заметив с досадой, что кара так запросто лишила его самообладания.

Веллана не пугали слова кары, но преподать ей урок было необходимо. Левой рукой он вытащил из ножен на правом бедре меч, приложил лезвие к животу Жатвы и слегка надавил.

– Вот твоя благодарность.

Ткань рубахи, кожа и верхний слой мышц податливо разошлись под святым клинком. Раздалось шипение, завоняло паленым мясом, точно металл был раскален. Кара тоже зашипела, сменив наконец ухмылку на гримасу боли.

Веллан выждал несколько мгновений, вглядываясь Жатве в лицо, как вдруг понял, что наслаждается ее болью. Это открытие его удивило, а где-то в самой глубине души зашевелилось отвращение к самому себе. Он отвел меч в сторону и с угрозой бросил:

– Не нужно испытывать мое терпение. Я знаю, как сделать тебе больно. Если не хочешь все свободное время проводить на дыбе с перначом в заднице, советую впредь слушаться меня, не перечить и держать свою поганую пасть закрытой.

Жатва слизнула длинным языком кровь с губ и зубов и слабо ухмыльнулась:

– М-м, пернача в заднице у меня еще не было. Должно быть, острые ощущения!

Веллан брезгливо поморщился и втолкнул ее в приоткрытую дверь. Жатва не устояла на ногах и повалилась на колени.

– Жаль, никто из прежних хозяев не упомянул, насколько ты отвратительна.

– Приятный сюрприз, не так ли?

Веллан смерил ее презрительным взглядом и взялся за ручку двери:

– Сиди здесь.

Не вставая с колен, Жатва воскликнула:

– Стой! Сейчас я нужна тебе больше, чем ты готов признать. Тот рыжий захочет убить тебя, ты и сам это знаешь. Ему не нравится, что кто-то, кому он не доверяет, обладает карой. И ему будет гораздо проще это сделать, пока я заперта здесь.

Слова ее не были лишены смысла. Веллан и сам думал о том, как далеко может зайти мания Эммериха всех и вся контролировать.

– Напрашиваешься, чтобы я везде таскал тебя с собой?

– Мне твоя смерть нужна не больше, чем тебе, – скривилась Жатва, будто эта мысль доставляла ей неподдельное разочарование. – Я в реальном мире всего пару дней, не успела даже свежим воздухом подышать!

Она глядела на него снизу вверх. В этой позе подчинения, в злом и одновременно умоляющем взгляде было что-то такое, от чего в Веллане просыпалось низкое удовольствие. Он ненавидел себя за это. И кару – за то, что пробуждает в нем самое худшее. Пришлось отвести глаза.

Во всем, что предлагает кара, следует искать подвох. Но Веллан и без того собирался держать ее поблизости, пока не удастся убедить кронпринца в том, что нет никакой угрозы его королевской власти.

Помедлив несколько мгновений, будто раздумывая, он кивнул:

– Ладно. Скоро тебе принесут воду. Отмойся и найди меня. Запрещаю выходить за пределы четвертой и пятой башен и галереи между ними, разговаривать с людьми без моего ведома, вредить им или докучать.

– Ой, да поняла я! Мать моя женщина, какой же зануда!

Веллан захлопнул дверь, но на ключ запирать не стал. Пусть кара обладала скверным характером и почти наверняка в ее змеином разуме уже зрела какая-нибудь подлянка, контракт не позволит ей нарушить произнесенный вслух приказ.

Он спустился на несколько пролетов до открытого прохода в галерею, соединяющую две башни. По одну сторону длинной стены располагались стрельчатые окна покрупнее, сквозь которые проникал шум города, холодный воздух и мрак опустившейся ночи, а по другую – бойницы. Ветер гулял по переходу, трепал голубовато-рыжее пламя факелов и заставлял танцевать глубокие черные тени, что таились под потолком.

Веллан дернул плечами и ускорил шаг. Холод поздней осени стал уже гораздо заметнее, особенно по ночам, когда траву покрывала изморось. Скоро будет недостаточно одного плотного камзола поверх рубахи.

В четвертой башне из двенадцати у Веллана был целый этаж, и еще один занимало помещение для совета в узком кругу, которое чаще использовалось для игры в кости или праздных разговоров за вечерним вином. Там его уже ждали товарищи. Все как один, они обратили обеспокоенные и напряженные лица на звук открываемой двери.

В камине трещали дрова. Веллан втянул всей грудью запах горящего дерева в надежде избавиться от въевшегося в самую кожу смрада крови, что весь вечер неустанно преследовал его.

– Чего это тебе не лежится в постели, Йенс?

Повязки на руках здоровяка побурели от крови, но в остальном он выглядел не так уж плохо.

– Полежишь тут, ага, – кисло заметил Йенс. – Весь вечер бинтовать раненых пришлось, только освободился, чтоб горло промочить.

Веллан с тяжелым вздохом опустился на свое ставшее уже привычным место. Рядом Мадмар угрюмо барабанил пальцами по столешнице, слева сидел Никс, уложив острый подбородок на скрещенные на спинке стула руки. Йенс с кружкой в перебинтованной руке развалился напротив.

– Да, после сегодняшнего не помешает парочка лишних… кувшинов.

– По такому случаю мы прихватили немного из ратуши, – весело кивнул Никс на притаившийся в углу бочонок. – Бургомистр не против.

Йенс усмехнулся, а Мадмар с осуждением нахмурил седеющие брови, однако придвинул кувшин и глиняную кружку поближе к командиру.

– Вот так поворот…

– Он сам виноват. Подверг город опасности. Пусть отвечает за это.

Веллан плеснул в кружку немного вина, подумал и налил еще, почти до самого края. Неспешно отпил, покатал на языке. Отличное вино, терпкое, насыщенное. Оно тут же согрело нутро и успокоило сердце.

– Интересно, кого поставят на его место? – протянул Никс. – Одного из людей кронпринца? Видали, он привез с собой каких-то лордов. Наверняка не просто так, на прогулочку.

Этот вопрос интересовал многих. Члены магистрата уже принялись закидывать удочку: тепленькое местечко по-прежнему прельщало своими возможностями, даже несмотря на то, что одна ошибка стоила прежнему градоправителю жизни. Но Веллану было плевать, из местных поставят кого-нибудь во главу или из пришлых. Он одинаково презирал их всех.

Будто бы в ответ на его мысли скрипнула дверь. В темном проеме показалась не кара, как можно было ожидать, а кронпринц собственной персоной. Истребители мгновенно повскакивали с мест. Эммерих, растянув губы в раздражающей покровительственной улыбке, скользнул по ним взглядом и остановился на Веллане.

– А, вот и ты. Как последний засранец бросил меня разгребать дерьмо вашего бургомистра, чтобы выпить с друзьями?

– Ваше высочество… – вежливо начал Веллан.

Однако Эммерих отмахнулся:

– Оставь это, Вел. Из твоих уст звучит как оскорбление.

«Пытается делать вид, что он не высокомерный сноб, – решил Веллан. – Что ж, раз принц сам просит забыть о манерах, то кто я такой, чтобы ему отказывать?»

– Как скажешь, Эрих. – Веллан опустился на стул. – Я отправил людей починить частокол и лично проследил за этим. А разгребать дерьмо бургомистра не по моей части.

Кронпринц усмехнулся, будто его все это забавляло. Истребители же переглянулись, явно испытывая неловкость. С вопросом во взгляде Мадмар проговорил:

– Может, мы… э-э…

Эммерих оборвал его взмахом руки.

– Сидите уж. Буду признателен за лишний стул и кружку.

Никс тут же поднялся и услужливо перевернул свой стул как надо. Когда кронпринц уселся, Веллан придвинул к нему кружку с остатками вина.

– Прошу.

– Успел наплевать? – усмехнулся Эммерих и залпом допил остатки.

– Мы уже давно не дети. Давай оставим эти глупости и поговорим наконец о деле.

Тут вновь заскрипела дверь. Все напряженно замерли, когда в помещение проскользнула кара. С ее волос и одежды капала теперь уже вода, некогда светлая рубаха пестрела неотстиранными бледно-красными пятнами. Мокрая ткань прилипала к телу, и в тусклом желтом свете отчетливо вырисовывались контуры упругой груди. Нижнюю часть рубахи, где Веллан оставил поперечный разрез, Жатва оторвала, и теперь всем на обозрение предстала тонкая полоска плоского живота.

Жатва по-хозяйски остановилась в центре и окинула каждого взором голодных черно-зеленых глаз.

– Так-так, кто это тут у нас? Здравствуй, красавчик. – Она подмигнула Никсу. – Старикан, громила и рыжий… Это все твои друзья, хозяин, или с остальными ты просто стесняешься меня знакомить?

– Вечер перестает быть томным… – протянул Эммерих, без стеснения разглядывая кару.

Взгляды остальных тоже были прикованы к ней. В комнате повисла странная тишина, которая совсем не понравилась Веллану. Он спешно сорвал с себя камзол, едва не вырывая пуговицы, и бросил Жатве.

– Надень и отойди подальше. Мне тут массовое восстание не нужно.

Жатва фыркнула, что могло выражать насмешку. Остальные со смесью стыда и замешательства уставились кто куда, будто бы рисунок на старой деревянной столешнице или клочья паутины в углу внезапно стали невероятно интересными. И только Эммерих продолжал наблюдать, как Жатва надевает камзол и возится с пуговицами.

– Вечно ты портишь все веселье, Вел. Каким был, таким и остался.

– Ах да, рыжий… – Жатва подняла на него глаза, бросив пуговицы на половине, и вытянула что-то из-за пояса. – Твои перчатки.

– Оставь себе.

– Хочешь сделать мне подарок – заставь хозяина поменять матрас, чтоб уже сегодня я спала на чистеньком.

С легким смешком Эммерих обернулся к Веллану.

– И правда, командир…

– Да помню я про твой проклятый матрас!

– А ножницы? – продолжила жаловаться Жатва. – Волосы, знаешь ли, в глаза лезут, и кусочки мяса с костями в них застревают. Неплохо было бы избавиться от этих косм до того, как мне вновь придется спасать чью-нибудь шкуру.

– Тогда ты, наконец, заткнешься?

– Обещаю попытаться!

Веллан длинно выдохнул и прикрыл ненадолго глаза. Мало того, что кара оказалась той еще головной болью и одним своим появлением нарушает порядок и покой, которые он так ценит, так еще и Эммерих подыгрывает ей забавы ради.

– Дайте ей кто-нибудь нож, – распорядился он.

Истребители не жаловали кинжалы: против гайстов те были бесполезны. Однако Йенс с кряхтением вытянул из-за голенища сапога короткий ножичек. Жатва шагнула к нему, но Никс опередил ее и перехватил нож.

– Я могу помочь. Командир, ты не против?

– Валяй. Поиграйся с собачкой, пока мы тут дела обсуждаем.

Веллан отвернулся от них, однако из-за внутреннего беспокойства, что неизменно возникало в присутствии кары, сел так, чтобы постоянно держать ее в поле зрения.

Жатва со всегдашней кривой усмешкой пожала плечами и опустилась на пол перед камином, выражая готовность доверить волосы постороннему.

Никс же, наоборот, был серьезен. Покрутил нож в руке, примериваясь. Неуверенно, с некоторой опаской он провел пятерней по спутанным, все еще влажным волосам кары, но пальцы наткнулись на колтуны.

– Насколько обрезать?

– Как можно короче, красавчик, – отозвалась Жатва, глядя на трескучие языки пламени.

– Без ножниц будет неаккуратно, – нахмурился Никс. – Прости.

Жатва снова дернула плечами.

– Да не волнуйся об этом, мне правда плевать. Жатва здесь, чтобы убивать. Какая разница, какая при этом у нее прическа. Вшей нет – и ладно. Все они разбежались, как только появилась темная суть.

Бледная улыбка мелькнула на губах Никса и тут же потухла.

– Это несомненный плюс. Но ты ведь осталась девушкой. Я обрежу до плеч. Жаль уродовать такие красивые волосы.

Жатва почему-то тоже перестала улыбаться. Она растерянно заглянула в лицо Никса, словно искала признаки задуманной им злой шутки. Под этим долгим, изучающим взглядом парню, кажется, стало не по себе. Наконец Жатва вновь отвернулась к огню и хмыкнула.

– Как мило. Обо мне еще никто не заботился так, как ты.

– Ты спасла Йенса. Он рассказал об этом. Могла бы бросить его, но спасла. Спасибо.

Это прозвучало так тихо, словно Никс не хотел, чтобы командир или кто-то другой услышал. Однако у Веллана был острый слух.

«Недобрый знак, – подумал он мрачно. – Не хватало еще, чтобы к каре начали относиться как к человеку».

Никс подхватил первую прядь, быстро полоснул ножом и кинул в огонь. Вонь паленых волос тут же наполнила помещение. Больше никто не произнес ни слова: Жатва с отсутствующим видом пялилась на пламя, а Никс кромсал ее волосы и вырезал колтуны.

Все это казалось таким обыденным, что невольно настораживало, но Веллан с усилием заставил себя сосредоточиться на том, что сейчас было важнее. Он отпил немного вина из кружки и обратился к кронпринцу.

– У тебя есть план?

– Вообще-то я думал, он есть у тебя, раз уж ты так резво присвоил себе кару втайне от короны.

Ну разумеется, куда ж без упреков. Такие, как Эммерих, в любом поступке видели лишь то, что сами хотели видеть.

– Не втайне.

Эммерих вздернул рыжую бровь.

– Короткое письмо, в котором ты ставишь нас в известность по факту, не совсем то, чего мы ждем от офицеров королевства.

– Ты отчитывать меня будешь, или, может, поговорим о деле, Эрих? Сам знаешь, политические тонкости не моя сильная сторона. – В некотором смысле это было правдой. Но с письмом он затянул намеренно, чтобы избежать вопросов, возражений и ненужной волокиты. И извиняться не собирался. – Как скоро мы сможем выступить после сегодняшнего?

Кронпринц тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула и принял задумчивый вид.

– Поглядим: нужно выбрать нового бургомистра, раненым – оправиться. Необходимо также восполнить потери в рядах Истребителей, а для этого сначала надо отправить голубя в королевский дворец. Пока отец соберет людей и пришлет их сюда, могут пройти дни. Недели.

– Мы можем запросить воинов из резервов ближайших крепостей.

– На это тоже нужно время.

– Которого у нас нет, – хмуро подытожил Веллан, чувствуя, что начинает злиться. – А как скоро, по-твоему, фаррахайцы захватят еще один город? Пока Сумрак в их распоряжении, любое промедление может обернуться бойней. Ты спрашивал, есть ли у меня план. Есть. Я готов в одиночку отправиться в Тайфри и отбить город. Это даст вам время собрать войска и добраться до города, чтобы затем удерживать его. Ингольв же замедлит наступление, когда узнает, что у нас тоже есть кара.

Кронпринц прищурился, явно выражая неодобрение.

–Если он до сих пор не знает. Что маловероятно.

Веллан плевать хотел на его одобрение. Нужно было лишь получить согласие. И если бы не эти формальности, все закончилось бы давным-давно.

Собрав остатки ускользающего спокойствия, Веллан с нажимом проговорил:

– Но все же. Нужно действовать как можно быстрее, чтобы окончательно не растерять преимущество.

– Ты, конечно, отлично все придумал, – съязвил Эммерих, который, видно, тоже терял терпение. – И мне бы хотелось услышать о захвате еще одного города не больше твоего. Но мы так не поступаем. Не нарушаем международные соглашения без одобрения союзников. Не кидаем одного выскочку-капитана, вооруженного карой и желанием убивать, на полчища врагов, о которых ничего не знаем – ни целей, ни смысла, ни их количества. Что, если мы тебя потеряем? Все-таки Жатва пока остается нашим лучшим шансом. Если она перейдет в руки врага, мы обречены.

Разумеется, в обычной ситуации Веллан неукоснительно следовал правилам и сам не одобрял поспешных действий без плана и без разведки. Но эту ситуацию никак нельзя было назвать нормальной. Проклятые формальности!

– Одного того, что Ингольв без предупреждения напал на Тайфри, достаточно для немедленного ответа.

Эммерих устало вздохнул – будто после массы безуспешных попыток объяснить малому ребенку, как устроен взрослый мир.

– Кто будет командовать Истребителями, пока ты геройствуешь на границе? Твоя должность вообще не предусматривает подобных вылазок и участия в военных конфликтах.

– Я готов немедленно оставить пост, если тебе от этого станет легче, – холодно бросил Веллан, чем вызвал тихий протест со стороны Истребителей, однако в разговор они вклиниться не решились.

Эммерих закатил глаза.

– Какое благородство, вы посмотрите! Не во мне дело, Вел, и ты это знаешь. С чего вообще ты так вцепился в Тайфри? У тебя там кто-то есть? Увы, жителей все равно не спасти.

– Мы не можем знать наверняка.

Все напряглись. На лице Эммериха промелькнуло нечто похожее на жалость, что немедленно вызвало у Веллана дикое желание дать кронпринцу по морде.

– После нападения Сумрака ни один человек так и не добрался до ближайших к Тайфри поселений, – тихо напомнил Эммерих. – Никто не выбрался оттуда. Сам знаешь, что это значит.

– Нет. Не значит.

Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза. Веллан – с вызовом, Эммерих – с толикой скорби. Командир и сам не особенно верил, что Сумрак хоть кого-то оставил в живых. Однако какой смысл завоевывать чужие города и оставлять их пустыми? Ведь тогда некому будет платить зерном и мясом новому правителю.

Из коридора донеслось далекое эхо торопливых шагов, разбив тягостное, обреченное молчание. Головы почти всех присутствующих одновременно повернулись к двери, которая распахнулась, явив на пороге запыхавшегося мальчика-посыльного.

– Ваше высочество! Капитан Родеган! – тонко пропищал он, поклонившись. – Срочное послание! Только что прилетел голубь: фаррахайцы захватили крепость Эрстхейм!

Эммерих помрачнел, на скулах его задвигались желваки.

Взгляд Веллана сделался жестким, хотя в нем и сквозила тень горького торжества.

– Ну, сколько еще мы будем ждать?

– Ладно, – напряженно кивнул кронпринц. – Выдвигаемся утром.

Дождь зарядил еще ночью, и не было надежды, что он скоро утихнет. Веллан в который раз смахнул со лба капли и откинул мокрые пряди, так и норовящие залезть в глаза: что-то рассмотреть и без того было трудно. Радовало лишь, что противник сейчас видит ничуть не лучше.

Вместе с Жатвой он притаился на краю леса, а остальные – за поворотом дороги, в нескольких десятках шагов позади. Высокая трава и кусты надежно скрывали их от дозорных. Веллан насчитал четверых: двое на площадках башен по бокам от подъемного моста, еще двое мокли на стене над основными воротами. Наверняка кто-то был и в дозорной башне, однако разглядеть его мешала плотная завеса дождя.

Зато все еще были видны темные полосы, тянущиеся по всей длине каменного моста и обрывающиеся в лесу. Видно, фаррахайцы решили, что проще трупы скормить гайстам, чем жечь прямо на острове. Проигравшей стороне почестей не полагалось.

Длинный прямой мост низко нависал над водой. Каменные опоры, облепленные зеленовато-бурой тиной, уходили в темную глубину. Сам замок Эрстхейм горделиво высился впереди – с барельефами и острыми, как копья, башнями.

Неизвестно, сколько сейчас людей в его стенах и, главное, есть ли там кто-нибудь значимый. Да и неважно это. Замок все равно придется отбить прежде, чем выступать на Тайфри.

За спиной Веллана раздался шум, отвлекший его от наблюдения. Жатва, ничуть не заботясь о том, что ее могут увидеть, встала во весь рост и с ворчанием принялась дергать край плаща, который зацепился за обломанную ветку.

– Эта дрянь меня бесит! – заявила она, заметив недовольный взгляд Веллана.

– Сними, – бросил он.

– Ты сам сказал его не снимать.

– А сейчас говорю: сними.

Жатва мигом скинула мокрый плащ на землю и потянулась к застежкам камзола, который висел на ней несуразным мешком.

– Это оставь, – приказал Веллан и вновь повернулся к замку.

Кара сложила на груди руки и капризно нахмурилась.

– Твои тряпки мне велики. Сражаться неудобно. Подыщи мне одежку получше, хозяин.

– Хватит ныть.

– Ты обещал обо мне заботиться и кормить! Но я что-то заботы не наблюдаю, как и исправной кормежки. Одна не слишком-то свежая жертва неделю назад! Мне, знаешь ли, нужны силы, чтобы завоевывать замки!

Веллан шумно вздохнул, пытаясь унять раздражение. Не обращать на нее внимания просто не получалось. Стоило каре открыть поганую пасть, как у него возникало желание выбить ей зубы или отрезать язык. Жаль, что это все равно не помогло бы ее надолго заткнуть.

– Разрешаю убивать и жрать простых солдат армии Фаррахая, которые укрываются в замке. Но учти: командиров, знать и прислугу, если они там будут, трогать нельзя. Ясно, кара?

– О, вот это великая щедрость! – съязвила Жатва, спокойно выдержав его тяжелый взгляд, который иных заставлял нервно прятать глаза.

– Но в первую очередь… Ты план помнишь?

– На память не жалуюсь, мой грозный командир.

Веллан раздраженно цокнул. И почему, интересно, алхимик не лишил ее голоса?

– Прекращай паясничать.

– В контракте нигде не указано, что мне запрещено паясничать. Там вообще ничего не указано. – Она гадко улыбнулась, обнажив острые зубы. – Уже жалеешь, что выбрал меня? А я говорила!

– Все. Завали хлебало, открой ворота и обеспечь нам победу.

Жатва картинно вытянулась по струнке, подражая военным, состроила серьезную мину и отсалютовала. Но когда она повернулась к замку, что-то неуловимо изменилось в ней. Теперь она была серьезна по-настоящему. Черные с зеленой искрой глаза загорелись жаждой, а кривая ухмылка расползлась по лицу. В предвкушении крови она прошлась кончиком языка по мокрым от дождя губам.

Сейчас Жатва походила на опасное дикое животное, готовое вцепиться в чью-нибудь глотку. Такой она и нужна была Веллану. Такой он хотел ее видеть.

***

В несколько длинных прыжков Жатва достигла края каменного моста еще до того, как дозорные успели ее заметить, и схватила их кровь своей силой. Те застыли на местах с открытыми ртами и глуповатыми лицами. Почти сразу зазвучал рог: до вершины дозорной башни кара дотянуться не смогла.

Ну и ладно. Она и не рассчитывала захватить крепость без лишнего шума. Какой смысл в битве, если никто не смотрит, не кричит от боли и не срет в штаны от ужаса? Нет, они должны видеть. Пусть все увидят Великую Кровавую Жатву, пусть умирают с ее именем на устах и с ее отражением в глазах!

Она вспрыгнула на стену и опустилась на боевой ход над подъемным мостом. Брызги воды разлетелись из-под ее сапог. Стражники в доспехах и шлемах продолжали стоять в нелепых позах с протянутыми руками или с поднятыми ногами, вот-вот готовые сделать шаг. Жатва чувствовала и других людей поблизости – там, внизу. Прятались в тепле. Чувствовала живую кровь в прочих башнях крепости и в хозяйской башне, самой крупной и высокой, что стояла в центре двора. Скоро они все выбегут на улицу по сигналу рога. И еще чувствовала…

Фигура в черном плаще появилась на стене крепости, прямо напротив, и все прочее разом померкло для Жатвы, перестало иметь значение. Она забыла о плане и о вражеских воинах, которые ждали покорно и безропотно, когда до них доберутся и сожрут. Забыла о хозяине и войске рыжего, которое в этот самый момент уже подступало к мосту.

Сумрак.

Темная суть, которую нельзя было ни с чем спутать, отозвалась в Жатве чем-то понятным и знакомым. Чем-то, что напоминало возвращение в родной, давно покинутый дом.

Их разделял двор барбакана – шагов сорок, не больше, – утыканный повозками и хозяйственным хламом. Жатва не могла перепрыгнуть его разом. Должно быть, не мог и Сумрак. Он просто стоял там, на стене, наблюдал и ждал. И Жатва ждала тоже.

Даже сквозь заливающий глаза дождь она могла разглядеть Сумрака в подробностях. Темный плащ был расстегнут, являя ее жадному взору обнаженный торс. Длинные черные волосы слегка вились от влаги, облепляя четко очерченные высокие скулы и шею, на которой, прямо под острым подбородком, красовался старый шрам. Черные, как у самой Жатвы, глаза, казалось, поглощали свет.

Это было самое прекрасное лицо из всех, что ей доводилось видеть.

Он не улыбался, не хмурился – оставался спокойным. Жатва поняла, что и сама давно перестала ухмыляться. Ей сделалось жарко, несмотря на ледяной дождь и мокрую одежду, прибитую к телу холодным ветром.

Она сглотнула, с трудом заставляя себя отвлечься от этого бледного лица, от острых ключиц и рельефных мышц живота, от бугорков тазовых костей, слегка выступающих над поясом штанов…

Следовало доделать работу побыстрее, иначе хозяин опять вздумает полосовать ее святым мечом. А это больно. Кары чувствуют боль, что бы там ни говорили в легендах и глупых песнях.

Жатва вспомнила про людей, которых до сих пор держала силой темной сути. Двое по обе стороны от нее и двое в нескольких шагах от Сумрака. Она усмехнулась и привела кровь в движение.

Миг – и у всех четверых лопнули глаза. Кровь хлынула изо ртов вместе с криками боли, из носа и из глазниц и потекла вниз, по нагрудникам и под них, быстро смешалась с дождевой водой, и скоро все вокруг поменяло цвет. Тела рухнули на камень с оглушительным грохотом и звоном металла, обдав бледно-розовыми брызгами и Жатву, и Сумрака.

Тот и бровью не повел. Не отводя от нее взгляда, Сумрак скинул плащ и аккуратно повесил его на низкий зубец стены.

О, милостивая ночь!..

Жатва камзол снимать не собиралась, хоть он и сковывал движения, болтаясь ненужным грузом на ее плечах. Она смотрела на Сумрака, но мыслью тянулась к крови людей внизу. Ей не нужно было видеть их, чтобы знать, как они неловко и дергано – не по своей, а по ее воле – тащатся открывать ворота перед войском кронпринца.

К непрерывному шуму дождя добавились скрипы, звон цепей и топот ног. Люди готовы были вступить в бой и умереть по чужому приказу, будто бы это их связали контрактами. Глупцы.

Сумрака постепенно окутывал плотный туман – сочился из его тела, сквозь кожу, изо рта и из глаз. Будто бы ночь рождалась внутри него и выползала наружу.

Жатва хотела бы просто понаблюдать, что будет дальше, но у хозяина был план. Так что она перепрыгнула через груду мяса и металла на боковую стену. Легко оттолкнулась от плоского зубца, едва коснулась другого – и приземлилась уже на широкой галерее основной крепости.

Туман густел и быстро расползался в стороны. Жатва протянула руку, словно пыталась схватить клочья мглы. Сумрак шагнул вперед, и тьма окутала с головой – так, что почти ничего больше не было видно. Дернув уголком рта, Жатва двинулась к нему навстречу.

Несколько неспешных шагов – и среди клубов мглы показалось бледное лицо с черными, как бездна, глазами. Жатва различила в них удивление. Привычная колкость уже готова была сорваться с ее языка, но прозвучало другое:

– Какой бы ни была твоя сила, она на меня не действует, милый.

Она тут же выругала себя за это глупое слово – «милый». И быстро добавила, чтобы скрыть внезапную неловкость:

– Я ведь не человек. Я…

Можно было сказать: «Великая Кровавая Жатва, бог крови и ужаса». Но это тоже показалось совсем неуместным, и она обошлась простым:

– Я Жатва. Слышал обо мне?

Тьма начала рассеиваться. Сумрак слегка склонил голову в учтивом приветствии.

Жатва скользнула взглядом по шраму на его шее.

– Это алхимик сделал?

Сумрак безмолвно кивнул. Она постучала когтем по собственному шраму и холодно усмехнулась:

– А мне он пытался отрезать язык, но я брыкалась. Теперь каждый мой хозяин проклинает его за то, что он не доделал начатое. Всем больше нравятся слуги, которые молчат и выполняют приказы.

Он отвел глаза – то ли печалился, то ли стыдился своего недостатка. И Жатва мягко добавила:

– Мне жаль.

Тогда он вновь посмотрел на нее. И этот взгляд… Ей казалось, что она понимает все, что не дано передать словами.

В этот момент раздался грохот подъемного моста. Сумрак отвлекся на него и на стройные ряды королевских солдат, что подходили к воротам. Во дворе замка уже занимали позиции бойцы под резкие приказы командира. Их было совсем немного. И они – не забота Жатвы. Ее забота – помешать Сумраку навредить людям рыжего. Так приказал хозяин.

– Что ты там копаешься, песий сын?! – заорал снизу человек в доспехах. – Мочи сучку! Не дай им захватить замок!

Сумрак перевел взгляд с командира на Жатву. В бездонных глубинах его глаз промелькнуло сожаление.

– Хочешь, я убью его для тебя? – тихо предложила она.

Сумрак нахмурился и кинулся к ней. Жатва потянулась к его крови, и на пару ударов сердца это заставило его замереть. Однако медленно, по капле, он возвращал себе контроль над телом. Сначала сделал шаг, потом еще… Жатве все тяжелее становилось его удерживать. Темной сути в нем было ничуть не меньше, чем в ней самой.

Азартная улыбка появилась на ее лице, когда Сумрак наконец освободился. Крепким ударом он отшвырнул Жатву к краю стены. Едва не свалившись вниз, она удержалась и сплюнула кровь в лужу воды под ногами.

К следующему удару Жатва уже была готова и проворно уклонилась. Кулак раскрошил камень за ее спиной. Не мешкая, она пнула Сумрака в бок, но тот умудрился поймать ее за ногу и опрокинул на спину. Воздух выбило из легких, и во все стороны разлетелись розоватые брызги. На лице Сумрака вновь промелькнуло сожаление.

Неужели он…

Не время думать. Жатву не называли бы самой сильной из всех известных кар, если бы она сдавалась так просто.

Сумрак отвернулся и собрался было прыгнуть вниз, к солдатам, что постепенно заполняли барбакан. Однако Жатва живо поднялась, игнорируя боль в спине, и заставила его пошатнуться ударом в ребра. Что-то хрустнуло под ее кулаком, но сквозь дождь и топот было толком не разобрать. Второй кулак Сумрак поймал в ладонь, остановив на лету, и крутанул в сторону.

Вот теперь она точно услышала хруст. Руку пронзила боль. Однако боль уже давно стала привычной. Сумрак перехватил и другую ее руку, оцарапав запястья острыми когтями. Потом легко, как пушинку, перекинул Жатву через парапет вниз, прямо в толпу солдат, что плотными рядами входили в открытые ворота. Кого-то придавило, а остальные живо отпрянули в стороны.

Треснутые ребра и кости запястья моментально срослись, и Жатва вскочила на ноги, ища глазами Сумрака. Тот приземлился неподалеку и уже успел свернуть шеи двоим латникам. Жатва налетела на него плечом и оттолкнула к стене, принялась колотить по лицу и телу. Он отвечал тем же. Азарт горел внутри нее, заставлял двигаться быстрее, чем обычно, бить жестче. С противником, равным ей по силе, который, как и она, не может умереть, сражаться еще не приходилось. Это было жутко интересно, с одной стороны, а с другой – все же немного жаль. Жаль делать это по чужому приказу.

Сквозь звон оружия, рев и стоны со стороны замка донесся отчаянный вопль:

– Сумрак! Ко мне!

Сумрак тут же попытался отбросить Жатву и поспешить на помощь хозяину, но она не могла этого допустить.

Тело болело, и кое-какие кости срастались прямо на ходу, но Жатва сосредоточилась и потянулась всей своей волей к крови Сумрака. Нужна была только одна дополнительная секунда, чтобы догнать его. Он не остановился, но замедлился. Прежде чем он смог вернуть контроль, Жатва настигла его в воротах и повалила на землю, разбрызгивая грязь и кровь.

Лежа на животе, Сумрак попробовал скинуть ее с себя. Жатва с трудом вывернула и прижала к спине одну его руку, затем и вторую, навалилась сверху. Он дергался и с шумом глотал воздух. Жатва чувствовала, как напрягаются его мышцы, и понимала, что не сможет удерживать долго. Но долго и не нужно. Сражение кончилось.

Вокруг валялись трупы союзников и противников, часть королевских воинов ворвалась в замок, чтобы выволочь на свет всех, кто там прятался. Затихли звон металла и крики, с которыми обычно солдаты бегут умирать. Только недобитые еще стонали в лужах медленно утекающей по сливным каналам крови.

Хозяина Сумрака держали двое. На нем уже не было шлема, и мокрые волосы облепили волевое, непокорное лицо. Один из королевских рыцарей вогнал мизерикорд между пластинами его доспехов. Плененный захрипел, задергался. Его бросили на землю, и уже там он затих окончательно.

Сумрак тоже перестал вырываться. Жатва тут же слезла с него. Она знала, что сейчас будет. Последняя часть контракта.

Сумрак поднялся. Вода текла по его спине, по крепким рукам, срывалась с кончиков острых когтей. Он медленно подошел к телу хозяина, опустился на колени, сорвал нагрудную пластину и отбросил в сторону. Потом взглянул на Жатву.

О, милостивая ночь, этими глазами глядела сама бездна!

Одним движением Сумрак проломил грудную клетку хозяина, вырвал сердце и надкусил – кровь потекла по подбородку на голую грудь, такая яркая на бледной коже. Не успел он дожевать, как земля под его ногами разверзлась черной пастью. И вместе с трупом Сумрак провалился в пустоту гробницы, что находилась нигде и одновременно везде. Трещина в земле беззвучно закрылась, остались лишь несколько пятен крови и ключ, что лежал на мокрых камнях.

Жатва отвернулась и поискала глазами тела еще не успевших сдохнуть врагов. Ужасно хотелось есть.

Веллан и Эммерих появились в воротах крепости, когда все уже было кончено. Оба хорошо понимали, что не стоит соваться в самое пекло, если можно поручить это кому-нибудь другому. К тому же Веллан стал бы главной целью для врагов, ведь убить его – единственный способ остановить Жатву.

У хозяина Сумрака иного выбора не было, кроме как попытаться вместе с латниками отбить атаку. В итоге стоило ему только выдать себя, как королевские рыцари моментально сосредоточили на нем внимание. Как им и было приказано. Запрятать кару в гробницу и сохранить тем самым жизни солдат кронпринц счел более важным, чем проводить допрос. Чтобы выбить сведения, оставили парочку воинов, которых чуть ли не из пасти Жатвы пришлось вытаскивать. Всех остальных прикончили.

Дождь и десятки пар ног превратили внутренний двор замка в сплошное месиво из жидкой грязи и крови. Бурые ручьи бежали по переполненным сливным каналам прочь, за стены. Вода вокруг острова очень скоро помутнела.

Воины кронпринца терпеливо мокли под дождем, ожидая приказов. Часть из них отправилась обшаривать комнаты замка в поисках выживших. Кто-то преподнес Эммериху ключ. Кронпринц довольно кивнул, спрятал его за пазухой и принялся не спеша оглядывать двор. Даже в мокрой шаубе, похожей сейчас на шкуру дворовой собаки, он умудрялся выглядеть по-королевски.

– Берегись! – раздался приглушенный дождем голос, и на камни рухнул мертвый рыцарь в доспехах.

Солдаты скидывали со стен тела на мостовую, одно за другим. Шлем очередного латника откатился в сторону, и всем на обозрение предстало безглазое лицо с навечно застывшей на нем гримасой боли.

– Честно говоря, – заметил Эммерих, глянув на Веллана, – я ожидал, что самая сильная из всех известных кар справится лучше.

Он кивнул на трупы королевских солдат, которых оттащили в сторону и разложили в ряд. Дождь барабанил по их распахнутым глазам и выплескивался из переполненных ртов.

– С другой стороны, шестеро – не такая уж высокая плата за крепость. Сомневаюсь, что хоть один из правителей прошлого добивался подобных результатов.

Веллан угрюмо хмыкнул.

– Ага. Кроме Ингольва, который захватил две крепости, не потеряв ни одного бойца.

– Ну, мы-то этого не знаем наверняка. Зато с двумя карами мы уж точно сможем отбить Тайфри без потерь.

– Когда?

– Скоро. А пока неплохо бы поесть и отогреться у очага. Возможно, здесь даже найдется ванна.

Веллан оглядел стены, крыши и темные углы в поисках кары. Той нигде не было видно. Нехорошее предчувствие и тревога тут же дали о себе знать. Когда Веллан не видел Жатву, его грызло беспокойство о том, чем она занята, а когда видел – мучило навязчивое ожидание, что она вот-вот устроит какую-нибудь пакость. Пусть и связывали ее многочисленные запреты и приказы, все равно оставалась вероятность, что она сумеет их каким-то образом обойти. Стоит вспомнить хотя бы всем известную историю с насаженным на шпиль башни хозяином, ставшую основой для многих неприличных песен, что пьяные мужики так любят горланить в тавернах. До недавнего времени Веллан был уверен, что это выдумка.

Скоро он обнаружил Жатву на дозорной башне. Она сидела, свесив ноги за стену, неспешно сдирала зубами мясо с кости и глядела на озеро. Можно было подумать, что кара любуется видами.

***

Мирт шлепала по раскисшей дороге в новых сапогах, которые отыскала в келье матери Лакифы. Та хранила их на случай выхода в город, куда отправлялась раз в год в поисках желающих отдать души на благо мира и во имя Господа.

Красть у мертвых, тем более у мертвых монахинь, Мирт казалось постыдным делом, пятнающим ее и без того не слишком чистую душу, однако выбора не было. Она попросила у Лакифы и у Видящего прощения, стоя на коленях в крохотной келье, а потом прихватила еще и теплый плащ.

Сапоги были велики, пришлось обмотать ноги несколькими слоями ткани. Зато промокли они не так быстро, как войлочная обувь, которая нужна была, чтобы ходить бесшумно по монастырю.

«В тишине лучше слышен голос Господа», – говорила мать Лакифа, шикая на девочек за лишние разговоры. Но Мирт по-настоящему поняла, что это значит, только когда оказалась запертой в темной комнате.

Теперь же тишины не было ни днем, ни ночью. Топот сотен ног отдавался в висках, лязг металла и чужие голоса звенели в голове. Разговоры стихали разве что ночью, сменяясь храпом. А еще солдаты натужно кашляли, вскрикивали и бормотали во сне. Или справляли нужду, не потрудившись отойти от лагеря подальше… Как и прежде, Мирт просыпалась от каждого шороха, и единственное, что спасало ее от вечной бессонницы, – это невероятная усталость, от которой она засыпала даже на жесткой земле.

Вот и сейчас непрерывный гул голосов пробивался сквозь шум дождя. Мирт глянула из-под глубокого капюшона на Истребителей, что шли по бокам от нее. Они были увлечены беседой и, казалось, не обращали внимания на марширующих солдат, однако оба держали святые мечи наготове на случай нападения гайстов.

– Когда, говоришь, мне ждать свою награду? – с ухмылкой протянул светловолосый молодой воин.

Другой Истребитель, чье лицо покрывали глубокие морщины, хмуро ответил:

– От меня ты ничего не получишь, мелкий поганец. Опять жульничал. Дури́ теперь кого-нибудь другого, Никс, а с меня хватит.

– С чего это? За руку ты меня не поймал! Слыхал, Йенс? Мад опять прохлопал, а винит меня.

Третий их товарищ шел впереди, и за его широкой спиной ничего не было видно. Он лишь коротко обернулся и хмыкнул.

– Как же! – проворчал Мадмар. – Не может у человека просто так пять конов подряд по два кубка выпасть.

– Чего ж ты тогда играешь со мной?

– Так скучно ведь, что еще делать.

Никс засмеялся отрывисто, вглядываясь в лесной полумрак. Деревья плотно росли с обеих сторон дороги, а их ветви дырявым куполом смыкались над головой.

– Ну тогда и не жалуйся, что обыгрываю! Можешь в качестве уплаты свой сегодняшний ужин отдать. И мне хорошо, и тебе лишний жирок скинуть не помешает.

– Оборзел, малец? Впрочем, тебе лишняя порция и правда не повредит. Вел еще удивляется, чего тебя твари на каждом обходе умудряются в грязи вывалять. Как ты меч-то в такой тоненькой ручке держишь?

– Не хочешь отдавать ужин, тогда мое дежурство заберешь.

– А тебе лишь бы в потолок плевать. Нет уж, дежурить за тебя не пойду, даже если сам заплатишь. Еще и дождь этот клятый… С ночи суставы ломит. Как специально самую поганую погоду для похода выбрали.

Мадмар сплюнул мокроту в остатки жухлой травы, выражая этим свое отношение и к погоде, и к приказам начальства.

– Для стариков вроде тебя любая погода поганая.

– Вот поживи с мое…

Мирт тихонько усмехнулась.

Эти люди казались искренними и простыми. Совсем не такими, как их пугающий молчаливый командир или нарочито дружелюбный кронпринц Эммерих.

Молодой Истребитель Никс, с лица которого не сходила блуждающая улыбка, казался иногда легкомысленным, однако его цепкий взгляд подмечал все вокруг. Мадмар пытался время от времени отвлечь Мирт беседой. В основном они говорили о Церкви и Господе. Еще он любил поворчать по-стариковски, но его угрюмость по большей части была напускной. О третьем Истребителе Мирт мало что знала: Йенс за весь день мог переброситься с остальными всего парой фраз.

Их компания сразу пришлась ей по душе, хоть они и не обращали на нее особого внимания. Впрочем, как и все остальные. Но Мирт давно привыкла к такому и не желала ничего иного.

Она очень удивилась, когда суровый командир, игнорировавший ее все два дня, вдруг отдал ей на хранение ключ. Мирт не очень хорошо понимала, зачем он это сделал, но, похоже, Веллан просто хотел перестраховаться на случай, если ему придется вступить в бой. Ведь никто не знал заранее, с кем предстоит столкнуться за стенами Эрстхейма.

Теперь этот ключ устрашающей ношей болтался на ее хрупкой шее. Вряд ли он был опасен, но сам факт, что ей, простой девчонке из самых низов Мидфри, удалось прикоснуться к одному из величайших изобретений, детищу веры и алхимии, заставлял трепетать.

– Ну и громадина! – с восторгом присвистнул Никс. – Видали когда-нибудь такое? И это все одному герцогу принадлежало. Интересно, сколько у него было людей?

Мадмар отвлекся от наблюдения за редеющим лесом и мрачно заметил:

– Сколько бы ни было, никто ничего сделать не смог против Сумрака. Разве ж это честно?

Мирт пришлось откинуть капюшон, чтобы в полной мере разглядеть высящийся впереди замок. Контуры стен и башен размывались из-за пелены дождя, но это было самое прекрасное зрелище из всех, что ей доводилось видеть. Холодные капли барабанили по ее щекам и шее, затекали под воротник, но это не имело никакого значения.

Если Господь смотрит ее глазами, она обязана показать сотворенное человеком чудо.

Будто издалека, долетело продолжение разговора:

– А в войнах вообще чести нет, и неважно, люди бьются друг с другом или кто другой.

– Честно – это когда есть хоть какая-то возможность защититься. Сдаться, в конце-то концов. А это что? Мы будто с гайстами воюем, которые думать научились.

– Любопытно… – впервые за долгое время подал голос Йенс. – Если здесь всех перебили, кто же тогда голубя прислал?

Все трое замолкли в задумчивости.

К тому времени как Мирт вошла в распахнутые ворота Эрстхейма, во внутреннем дворе уже было не протолкнуться. Воины постепенно занимали коридоры и помещения, бродили по верху крепости, обустраивали дозорные посты.

С содроганием и толикой вины Мирт прошла по грязно-бурой воде, что заливала весь двор. Подол ее рясы и без того уже давно был заляпан дорожной грязью и вымок, но она все равно предпочла подобрать его повыше, чтобы уберечь хотя бы от крови.

У стены в ряд сложили шесть тел в замызганных сюрко с красно-золотым гербом. Были здесь и другие тела, в доспехах и без. Люди грузили их на телегу, швыряя как попало, словно то и не люди вовсе, а туши убитых животных. Мирт затошнило, когда она разглядела их лица. Дождь смыл с них почти всю кровь, но отпечаток невероятных мучений и ужаса не смогла стереть даже смерть.

Она подошла к солдату, что запрягал лошадь в телегу с телами.

– Что с ними будет?

– Почем мне знать? Сожжем или в воду скинем, как главный прикажет. Не тварей же ими кормить.

– Я прочитаю над ними молитву Прощания.

– Зачем? Это ж враги. Они, поди, и в Видящего не веруют.

– Почему не веруют?

Солдат с явным неудовольствием оторвался от дел.

– А ты разве не слышала, сестра? После смерти прежнего короля оттуда к нам много священников перебежало. В Тайфри как раз. А те, кто не успел перебежать, говорят, еще долго болтались в петлях над воротами своих церквей.

Эти вести отозвались в душе Мирт болью. В аббатстве не принято было обсуждать новости внешнего мира. Она вновь глянула на мертвых, борясь с дрожью, которую вызывали их пустые, направленные в вечность взгляды.

– Простые люди не должны лишаться вечного покоя за ошибки своих правителей, – проговорила она, уставившись под ноги: ее сапоги окружала розоватая лужа. – Я прочту молитву, ведь это мой долг. А остальное уже во власти Видящего.

Солдат открыл было рот, но внезапный грохот заставил его отвлечься, а Мирт – вздрогнуть. В повозку, прямо на трупы, свалился обглоданный скелет. Кости, покрытые рваными остатками красного мяса со следами зубов, держались вместе только при помощи связок. Голова скелета при падении оторвалась, глухо ударилась о мостовую, откатилась, подпрыгивая, в сторону и замерла. Кожа и волосы сохранились на черепе, но внутри он был пуст.

Мирт прикрыла ладонью рот, едва сумев утихомирить запросившийся наружу завтрак, отвернулась от костей и трупов и похолодела. Перед ней, хищно улыбаясь, стояла кара. Руки, лицо ее и камзол были перепачканы кровью. Если бы не оцепенение, охватившее тело, Мирт немедленно рухнула бы в грязь.

– И за него тоже будешь молиться?

– За него – особенно, – дрожащим голосом проговорила Мирт.

Жатва вскинула бровь и с издевкой протянула:

– А за душу барашка, которого твой папенька резал на обед, ты тоже молилась?

– Я…

– О, конечно же нет! А в чем разница? Барашек не умеет говорить по-человечьи? Все мы лишь мясо. И всех нас ждет одно ничто, когда кто-нибудь решит заколоть нас.

Мирт сглотнула вставший в горле ком. Слова и даже мысли давались ей с трудом, когда рядом появлялась кара.

– Откуда тебе знать?

– Я знаю. Я была там.

– Ты не человек.

– Но когда-то была человеком. – Жатва перестала улыбаться, сделавшись пугающе серьезной. – Я умерла, малышка. И после смерти я не видела никакого бога. Я увидела его, когда возродилась. – Еще миг она пристально глядела Мирт в глаза, а затем обернулась к стоящим неподалеку Истребителям. – Здравствуй, красавчик. Старикан. Громила.

С другого конца двора долетел ровный и одновременно угрожающий голос командира:

– Хватит болтать, тварь. Подойди.

Жатва зашлепала по грязи к хозяину и скоро скрылась вместе с ним в черном зеве главной башни, а Мирт все глядела и глядела ей вслед, пока в душе расползалось что-то темное и тревожное.

– Не обращай внимания, сестра. – Никс ободряюще ей улыбнулся. – Мне кажется, Жатва не такое уж чудовище, каким ее пытаются выставить. Любой бы свихнулся, если бы прошел через то же, что и она.

– Только при командире такого не говори, – осадил его вечно угрюмый Мадмар, помрачнев еще больше.

***

Веллан шел через пока еще пустые залы донжона. Эрстхейм был рассчитан человек на двести, однако кронпринц милостиво позволил всем желающим разместиться на ночь в замке – под крышей, в тепле. Это было лучше, чем оставить людей ночевать под стенами на раскисших полях в протекающих палатках, даже несмотря на то, что пришлось потесниться.

Следом бесшумно шла Жатва. Приходилось иногда оборачиваться, чтобы убедиться, что она все еще там – медленно плетется с легкой ухмылкой на раскрашенном кровью лице и с любопытством глазеет по сторонам, отвлекаясь, кажется, на любую мелочь вроде песочных часов на каминной полке или гобеленов на стенах. Убранство замка все еще хранило следы былого величия: изразцы под потолком, фрески, кованые канделябры на сотни свечей… Однако Веллан был не из тех, кого можно поразить роскошью.

– Живее, – процедил он, когда кара застыла напротив оленьих рогов.

Жатва с явным нежеланием оторвалась от созерцания диковинки – оленей уже не встретишь в населенном гайстами мире.

– Живее всех мертвых благодаря скромному перекусу. – Она обнажила острые зубы в улыбке. – Мое тело сыто, теперь и душа требует пищи. А что, как не искусство, есть пища для души? Искусство и еще крики умирающих людей. Но они что-то слишком быстро закончились.

Веллан проигнорировал ее речь и поднялся по винтовой лестнице, что вела в башню прямиком из просторного зала. Следующая площадка расходилась на отдельные комнаты, одну из которых он выбрал для себя.

Здесь горел очаг, а рядом лежала связка дров. Повсюду были видны следы спешных сборов: смятые одеяла на единственной кровати, кое-какие вещи, вываленные из открытых сундуков, остатки трапезы на столе у окна. Пол и стены в дальнем углу покрывали пятна засохшей крови кого-то из прежних владельцев или слуг.

Веллан захлопнул дверь и обернулся к Жатве.

– Шесть трупов, – с угрожающим спокойствием сказал он.

Жатва отмахнулась, не удостоив его и взглядом. Она с любопытством вертела головой.

– Трупов гораздо больше. Даже я могу тебе это сказать, хоть и не слишком хорошо считаю.

– Шесть трупов с нашей стороны.

– Не могу же я следить за…

Удар в челюсть навершием меча заставил ее замолчать. Голова Жатвы дернулась в сторону, изо рта вылетел сдавленный стон. Это было скорее удивление, чем боль. Только тогда она взглянула на хозяина.

– Ой, не говори, что тебе не плевать на них, – скривилась Жатва, потирая место ушиба. – Можешь обманывать своих людей и рыжего сколько угодно притворным благородством, но я-то вижу, кто ты есть.

– Мне плевать на них и на тебя, – холодно проговорил Веллан, – но если я приказываю защитить кого-то от Сумрака, то ты защищаешь всех.

– Битва – место непредсказуемое.

– Старайся лучше, тварь, иначе…

– Иначе засунешь мне в задницу пернач?

Издевательская кривая ухмылка вновь прорезалась на ее лице, придав Жатве безумный вид. Кончики острых, как пила, зубов показались между окрашенными кровью губами.

Сложно было не думать о том, что кара вот-вот преодолеет запреты, вгрызется в его лицо или шею и начнет рвать на куски плоть. Однако Веллан все тем же ровным тоном сказал:

– Иначе я позабочусь о том, чтобы каждая твоя минута в этом мире наполнилась болью, а единственным твоим желанием стало желание умереть.

– Гляжу, настрой у тебя серьезный.

Как же раздражала эта ее манера язвить! Кара не проявляла ни уважения, ни страха, вела себя вызывающе, будто сама напрашивалась на наказание. Что ж, пусть будет так.

Веллан проткнул мечом ее живот. Жатва скрипнула зубами. Плоть зашипела, кровь тут же пропитала камзол, поползла по сырой ткани вокруг клинка.

Вглядываясь холодными синими глазами в лицо кары, Веллан медленно, с усилием продвинул клинок вверх. Жатва задышала шумно и прерывисто. А когда лезвие уперлось ей в ребра, из-за плотно сомкнутых губ вырвался единственный всхлип.

Веллан смотрел на ее боль, которую кара не могла спрятать, как ни пыталась. Это чувство абсолютной власти пьянило, заставляло его сердце биться быстрее. И еще злость на то, что он не может заставить Жатву слушаться так же просто, как любого солдата из своего отряда.

Кара не была человеком. Кара не умрет. Она всего лишь непослушная дикая псина, которая так и норовит укусить руку, кормящую ее. Всего лишь гнилая тварь, которая умело притворяется живой.

Жатва зажмурилась на миг, когда очередная судорога прошла по ее телу, вытолкнула изо рта густую и темную, блестящую в свете очага кровь. Потом взглянула на Веллана в упор и прошипела:

– Я сдохнуть хочу с самого своего перерождения. Ты не можешь предложить мне ничего нового.

Слишком умело притворяется.

Веллан выдернул меч из-под ее ребер, чиркнув по кости, чем вызвал еще один слабый стон. Жатва с присвистом выдохнула, пошатнулась. Одна рука ее потянулась к расползшемуся по камзолу кровавому пятну, другая нащупала сзади стену.

Хорошо. Может, хоть так она научится послушанию.

Жатва сплюнула ему под ноги кровавый сгусток и уставилась с ненавистью из-под нависших на лицо черных прядей.

– Собираешься вспарывать мне кишки после каждой победы? Да на хрен твою благодарность!

Слабый укол вины поколебал его решимость, но Веллан быстро отмахнулся от непрошеного чувства. Пусть тварь пытается надавить на жалость, пусть изображает из себя бедную, обиженную жизнью и всем миром девчонку. Ей не удастся его обмануть.

– Как только начнешь стараться и перестанешь баловаться тупыми выходками, я оставлю тебя в покое, – бросил он холодно и отвернулся. – Найди себе новую одежду, кара.

В дальнем углу комнаты стояла кровать. Веллан приблизился к ней, на ходу стирая кровь с клинка ветошью, и прислонил меч к резному изножью. День выдался тяжелым. Ноги гудели после ежедневных переходов, промокшая до нитки одежда неприятно липла к телу, не давая как следует согреться. Хотелось выпить горячего вина и растянуться на мягкой постели. Но для начала следовало придумать, куда деть кару, чтобы никому не мозолила глаза, никого не напрягала и не запугивала.

Он украдкой глянул на нее, пока возился с пряжками на груди. Кара склонилась над сундуком с одеждой и вытянула оттуда первую попавшуюся рубаху. Потом быстро скинула с себя окровавленный камзол. С влажным шлепком он полетел на пол, а через мгновение туда же отправились и остатки разорванной рубахи.

Под бледной кожей кары бугрились мышцы, особенно заметные на руках и плоском животе. Тело покрывали старые шрамы, а под ними торчал позвоночник и проглядывали ребра. Это тело, без мягких форм и округлостей, почти не напоминало женское. Оно было жестким и угловатым.

Жатва заметила, что он разглядывает ее, и усмехнулась. Натянула свободную рубаху, а сверху черный дублет без рукавов с серебряными пряжками спереди. Потом перетащила к очагу украшающую центр комнаты шкуру животного и с наслаждением растянулась на ней.

– После голой земли – и сразу лежанка у огня. Не слишком ли мне удобно, по-твоему, хозяин?

– Спать все равно пойдешь на улицу.

– Под дождь? Ну ты и…

Он развернулся и с угрозой глянул на нее в упор. Какая-то часть его хотела, чтобы кара вновь дала повод причинить ей боль. Другая же часть, здравая, надеялась, что Жатва усвоила правила.

– …плохой человек, – закончила она.

– Ага. Советую не забывать об этом.

***

Едва только ночь пошла на убыль, Мирт выскользнула из своего закутка в кладовой прямо за кухней, накинула на плечи все еще сырой плащ и тихо двинулась к выходу из замка, надеясь, что не заблудится по дороге. Тело протестовало против каждого шага. Слабые мышцы ног немилосердно ныли еще с того дня, как Мирт присоединилась к войску кронпринца, кровавые мозоли, обмотанные тряпкой, жгло всякий раз, как их касался сапог, а кости уже привычно ломило. Но любую боль следовало принимать с благодарностью, ведь через нее очищается душа.

Этой ночью Мирт спала на полу, слегка присыпанном соломой, а одеялом ей служила скатерть, которую она нашла там же в кладовой. Кронпринц Эммерих, кажется, и думать забыл о существовании послушницы, но она и не тешила себя надеждами, что тот будет о ней заботиться. Прочие солдаты также предпочитали не замечать ее. Потрепанная ряса будто сделала Мирт неприкасаемой, невидимой. Совсем как в детстве, она сама искала место для ночлега, но теперь хотя бы не нужно было прятаться: без вопросов ее пускали почти везде.

Замок еще спал. Мирт осторожно миновала храпящих в коридорах людей, что развалились вдоль стен на тонких скатках, не сняв заляпанную грязью одежду. Многие из них и сапог не снимали. Спертый воздух замка пропитался вонью немытых тел, кислого пота и несвежего дыхания, и даже пучки пряных трав, развешанные тут и там, ничуть не помогали.

Внутри замок тонул во мраке, но и снаружи оказалось не особенно светлее. Двор затягивал молочный туман, так что едва было видно стену напротив. Густая чернота низких туч лишь слегка разошлась с одного края, предрекая очередной хмурый день.

Мирт обернулась, чтобы прикрыть дверь, и заметила стоящую неподалеку Жатву. Кара дрожала от холода: губы ее посинели, почти как у мертвой, она обхватила себя руками в попытке хоть немного согреться, но это не спасало ни от дождя, ни от холодного ветра.

Неужели она простояла под стеной донжона всю ночь? Здесь даже навеса не было.

Мирт запоздало сообразила, что пялится на Жатву слишком долго, и хотела уже отвернуться, но кара заговорила:

– Не бойся меня, малышка, я редко убиваю детей.

Это прозвучало хрипло и зловеще, так что немедленно захотелось скрыться в стенах замка или сбежать подальше. Хотя нет никакого «подальше», когда твари, подобные этой, бродят по земле.

Мирт спрятала руки в широких рукавах рясы, но не смогла скрыть дрожь.

– И все же убиваешь?

– Только по приказу. Все по приказу, милая, и даже срать хожу с позволения хозяина.

Мирт поджала губы и вновь пригляделась к мокрой до нитки каре.

– Он приказал тебе стоять здесь?

– Думает, что сон в одной комнате с женщиной дурно влияет на боевой настрой, – усмехнулась Жатва и откинула мокрые пряди со лба. Когда в черных глазах ее блеснул тусклый свет, они показались еще более пугающими.

– Кронпринц сказал, что ты не женщина, – припомнила Мирт. Кару тоже не трогали и вообще старались держаться от нее подальше.

– Ха, прежние хозяева поспорили бы с этим.

– Они что… они тебя…

– Все до единого, малышка. Не Жатву тебе нужно бояться. Если бы не ряса…

– Хочешь напугать меня? – Мирт нахмурилась.

– Да ты и так запуганная до полусмерти. Какой толк?

Мирт открыла рот, но потом передумала говорить, отвернулась и торопливо двинулась через залитый грязью двор к малым воротам, что вели в поля. Речи Жатвы сбивали с толку, вызывали в душе то ли злость, то ли страх, то ли сожаление. Мирт вспомнила все те холодные одинокие ночи, когда она точно так же стояла у крыльца родного дома, откуда ее выкинули под дождь. Стояла и ждала, когда же родители сжалятся и впустят ее, но им не было до нее дела. Прямо как…

Нет, кара ведь не человек. Она коварная тварь, у которой гораздо больше общего с гайстами, чем с людьми. Не стоит забывать об этом.

Мирт выбралась за ворота и побрела по расхлябанной дороге к сложенным в ряд погребальным кострам. Вязкая грязь чавкала под сапогами, и пришлось подтянуть рясу, чтобы не заляпать подол еще сильнее. Кто знает, когда представится шанс отстирать ее или хотя бы помыться.

Мать Лакифа говорила, как важно для служителей Видящего держать тело и облачение в порядке. Люди должны равняться на них, а не кривиться при виде пятен или от запаха пота. При Мирт пока никто не кривился, но это скорее оттого, что все вокруг давно привыкли к вони и грязи.

Она поискала глазами подходящее для молитвы место. Окутанные туманом черные поля раскинулись на десятки и сотни шагов вокруг, с одной стороны переходя в сады, а с другой – обрываясь береговой линией.

Что ж, чище ее ряса все равно не станет.

Мирт вытащила жердь из костра, уложила на сырую землю и опустилась на колени, зажав между ними подол рясы, чтобы он не касался земли. Гладкие бусины четок привычно легли в озябшие пальцы. Мелкая морось неприятно щекотала затылок склоненной головы.

Но когда Мирт закрыла глаза, все перестало иметь значение. Боль, холод, сырость… их больше не было. Были только она и Бог.

– Мы вверяем Тебе, Господи, тела и души наши… – шептала она и чувствовала, как душа наполняется святой благодатью, как уходят тревоги и мрачные мысли.

Видящий слышал ее – она в это верила. Знала.

– Под взором Твоим пройдем по пути истинному, по пути праведному, с благодарностью и смирением, с коими встречаем каждый день и каждый час…

Глаза под закрытыми веками наполнились влагой от переполняющей душу благодарности. Стоило пережить столь многое, чтобы понять: это не просто слова.

Только Господь остался у нее в этом холодном, жестоком мире, погрязшем в невежестве. Только Господь никогда не покинет ее и не предаст. Он защищал ее. Он направлял ее. И ничего иного она не желала.

Спустя тридцать пять бусин над островом посреди озера стало заметно светлее. Туман потихоньку таял, но морось осталась, а тучи текли медленно, и не было им конца. Пошатываясь, Мирт побрела по хлюпкой грязи к крепости. Все, что могла, она сделала, останется лишь запалить костры, когда закончится дождь.

Кара Жатва оставалась на том же месте под дверьми донжона, только теперь сидела, прислонясь спиной к стене и обняв колени. Она была похожа на побитую собаку, которую хозяин выгнал из теплого дома в наказание.

При виде ее сгорбленной, сжавшейся от холода фигурки, которая так походила на человеческую, в свободном от зла и тревог сердце Мирт шевельнулась жалость.

Недолго думая, она молча скинула плащ с плеч и протянула его Жатве.

Скрестив руки на груди, Веллан хмуро глядел с верхней галереи крепостной стены на ленту пыльной дороги, частично скрытую деревьями. Настроение у него было паршивое.

С раннего утра Крайфорт стоял на ушах в предвкушении прибытия кронпринца Эммериха, которого ожидали «с минуты на минуту» вот уже битых четыре часа. Конечно, народ всполошился куда раньше – еще два дня назад, как только весть о скором визите его высочества разлетелась по городу. Бургомистр немедленно отдал приказ вывесить флаги над воротами крепости и убрать с площади перед ратушей мусор и бездомных. Населению приказали выстроиться вдоль главной улицы – от ворот и до ратуши. И вот горожане с рассвета занимали места, зябко ежась от холодного осеннего ветра и промозглого тумана, чтобы в нужный момент прокричать «ура!», пока кронпринц проезжает мимо с высокомерной рожей. Их возбужденное гудение, едва слышимое за свистом ветра, раздавалось сейчас за спиной Веллана, мечтавшего, чтобы этот балаган поскорее закончился.

Он терпеть не мог наследного принца. Они познакомились давно, еще в военной академии Дертбурга, где Веллан овладевал мастерством Истребителя. Преподаватели делали вид, что Эммерих обучается наравне с остальными, но на деле до усрачки боялись его папаши, а потому давали кронпринцу поблажки и закрывали глаза на его выходки. Остальным же прилетало по полной за малейший проступок. Эммерих, осознавая плюсы своего положения, быстро подминал под себя учеников, заставляя тех лизоблюдствовать. И, разумеется, больше всех доставалось не отпрыскам аристократов, а сыновьям министериалов вроде Веллана, что пытались трудом, а не именем пробить себе дорогу.

И вот теперь этот засранец направляется в Крайфорт. Конечно же, это не простой визит вежливости. Наверняка кронпринц узнал о каре и решил убедиться, что Веллан не планирует совершить государственный переворот после триумфального возвращения из освобожденного Тайфри.

Дверь в башне скрипнула, оторвав Веллана от мрачных дум. Рядом появился Никс с извечной ухмылкой на губах. В обычное время парень ему нравился: тот тоже вышел из низов и всего добивался сам. Но иногда эта его улыбочка знатно бесила. Даже спустя четыре года совместной службы Веллан не всегда понимал, искренен Никс или просто издевается.

– Командир! – Никс расслабленно отсалютовал, оперся плечом о зубец стены и кинул взгляд на дорогу за частоколом. – Как знал, что ты здесь.

– Новости? – холодно бросил Веллан, раздраженный тем, что вечно кому-то нужен.

– Ага. Сегодняшний обход прошел гладко, но стало понятно, что гайсты продолжают грызть частокол. Мы-то думали, одного отпугнем – и все на этом. Но, похоже, другая тварь решила закончить работу первой. Бревно сильно повреждено, о чем мы доложили бургомистру. Тот приказал вызвать плотников, но только после торжественного парада.

– Он должен был отдать приказ о замене бревна еще вчера, – проворчал Веллан, безуспешно пытаясь скрыть недовольство.

На это Никс развел руками:

– Да, но решил посвятить время подготовке к приезду кронпринца. А плотники латают сейчас прогнившую еще три месяца назад крышу седьмой башни.

– Из-за таких тупоголовых кретинов потом вымирают города.

Никс вскинул брови и участливо поинтересовался:

– Что случилось, Вел? Вижу, настроение у тебя не очень.

Вдалеке, в просвете между бурыми ветвями и темной хвоей, показались первые всадники с гордо вскинутыми штандартами. Веллан дернул подбородком в их сторону и мрачно выплюнул:

– Это.

За знаменосцами тянулись рыцари в доспехах и сюрко, расшитых в цвета королевской семьи. С такого расстояния невозможно было разглядеть герб, но всякий знал, что на нем на фоне золотой башни изображен красный медведь в короне и с мечом. Следующими по узкой лесной дороге ехали латники, а между ними – всадники без доспехов. Эммерих наверняка среди них: кронпринц предпочитал путешествовать верхом, чтобы все видели, какой он бесстрашный. Далее снова скакали рыцари, после шли копейщики и мечники. Замыкали процессию повозки и несколько Истребителей. Колонна растянулась настолько, что, когда знаменосцы подошли к воротам, хвост ее еще терялся среди деревьев.

Никс присвистнул:

– Да тут прорва народу! Надеюсь, они поставят палатки под стеной, а не попрутся выселять нас из казарм.

Веллан скривился в молчаливом презрении, наблюдая, как ползут вверх тяжелые решетки ворот. Королевский двор неделю не мог собрать войско, чтобы попытаться отбить Тайфри, но стоило запахнуть жареным, как при полном параде примчалась полноценная армия.

В этом угадывался план Эммериха: перехватить инициативу, пока Веллан не сделал первый шаг. Что ж, это даже на руку: теперь не нужно ехать в Дертбург и выпрашивать аудиенцию у его королевского величества. Возможно, будущее страны решится уже сегодня.

Тем временем над полями разнесся торжественный сигнал рога.

***

Крохотную главную площадь окружали тесно прижатые друг к другу дома со сквозными арками проходов или узкими расщелинами улочек, где даже двоим сложно было разойтись свободно. Чуть дальше над островерхими крышами и фигурными фронтонами высился шпиль кирхи со сверкающим в лучах тусклого осеннего солнца Даром Видящего. Площадь и большинство улиц были вымощены брусчаткой – такой же старой, как и здания вокруг. От окон к земле тянулись черные потеки, а стены постепенно пожирал мелкий зеленоватый мох и вездесущий лишайник. Город мог лишь поддерживать то, что было построено прежде, в более благополучную эпоху, но время неминуемо брало свое.

Площадь была забита народом настолько, что для прохода кронпринца остался лишь узкий коридор. С обеих его сторон выстроились Истребители в парадных черных бригантинах и городские стражники в кольчугах и черно-зеленых сюрко. За их спинами теснились горожане, выкрикивая каждый на свой лад имя кронпринца.

Сотни рук взметнулись вверх, как только Эммерих ступил на площадь. С поднятой в ответном приветствии рукой он горделиво восседал на черном мерине, неторопливо шествуя за спинами своих знаменосцев, чтобы дать народу время хорошенько рассмотреть королевский профиль. На кронпринце был красный с золотом камзол и черная шаубе с пышным белым воротником. Что и говорить, смотрелся Эммерих эффектно, и даже те, кто не знал его в лицо, безошибочно могли бы признать в нем наследного принца.

Веллан ждал его приближения перед ступенями ратуши вместе с командиром городской стражи, бургомистром и членами магистрата. Пришлось вырядиться в камзол с неудобным длинным плащом и нацепить в дополнение к святому мечу еще и парадную рапиру, как того требовал этикет.

Со смесью любопытства и неприязни Веллан следил, как Эммерих молча приветствует толпу и изредка кивает с благостным видом, будто признателен всем, кто пришел встретить его.

Кронпринц сильно изменился с последней их встречи. Противный высокомерный юнец превратился в привлекательного мужчину с безукоризненной осанкой, покровительственной улыбкой и легким прищуром светло-серых глаз. Медные волосы, зачесанные назад, блестели маслом, и ни одна прядь не выбилась за время пути. Видно было, что на теле его нет ни капли праздного жирка, а широкие плечи и сильные руки говорили о том, что Эммерих не забросил тренировки с оружием. Впрочем, Веллан не стал тешить себя надеждой, что высочество оставил свой скверный характер в прошлом.

Наконец кронпринц грациозно спрыгнул на брусчатку и оглядел вытянувшихся перед ним в струнку главных людей города.

– Рады приветствовать в Крайфорте, ваше высочество! – согнулся в поклоне бургомистр, облаченный в бобровую шаубе, которая сейчас смотрелась невероятно жалко по сравнению с одеждами наследника престола. – Великая честь – принимать вас в нашем скромном городе. Мы постараемся сделать все, чтобы вы чувствовали себя комфортно и ни в чем не нуждались!

– Благодарю, бургомистр Флик, – улыбнулся Эммерих.

Следом кронпринц обменялся любезностями с представителями магистрата и только потом остановился напротив Веллана.

– Ваше высочество! – Веллан коротко поклонился.

Кронпринц хлопнул его по плечу.

– Веллан, старый друг! Да ты возмужал с нашей прошлой встречи. Кто бы мог подумать, что сын простого дворцового стражника поднимется до командира Истребителей! Я рад за тебя, дружище!

В словах принца не было даже намека на издевку, лишь дружелюбие, однако Веллан не сомневался, что тот специально выбрал именно такие формулировки.

– Благодарю. – Улыбаться в ответ Веллан не стал даже из вежливости.

– Смотрю, все такой же неразговорчивый, как во времена военной академии. А вот шрамы новые. Откуда они? Впрочем, у нас будет много времени на разговоры, а сейчас мне хотелось бы промочить горло и отдохнуть после долгой дороги.

– Конечно, ваше высочество! – с готовностью откликнулся бургомистр. – Прошу в главный зал. Для вас и ваших людей мы приготовили лучшую еду и напитки!

Он посторонился, пропуская кронпринца к серому зданию ратуши с массивной аркой двери и стрельчатыми окнами, между которыми дрожало на осеннем ветру полотно с гербом Крайфорта – черный дуб на зеленом фоне.

Только Веллан собрался присоединиться к своим людям, как крепкая ладонь сжала его плечо. Все с той же покровительственной улыбкой Эммерих проговорил:

– Жду и тебя за столом. Столько новостей накопилось за эти годы, и мне не терпится их услышать. Истребители тоже пусть приходят. Поднимем кубки за наших защитников!

***

Просторный главный зал ратуши полнился ароматами, лязгом посуды и чавканьем. Глаза разбегались от разнообразия блюд, многие из которых даже бургомистр мог позволить себе разве что по праздникам.

Эммерих из личной прихоти посадил Веллана недалеко от себя и так часто бросал на него изучающие взгляды, что тому кусок не лез в горло.

Пока присутствующие соревновались друг с другом в подхалимстве и пытались по-всякому выклянчить расположение кронпринца, Веллан потягивал вино из глиняной чаши и пытался не кривиться от презрения к ним.

Вино было хорошим и крепким. Не сравнить с теми водянистыми помоями, что выдавал Истребителям город. Ту бурду можно было стерпеть, только приправив специями и медом, чтобы отбить неприятный душок и добавить немного вкуса. Бургомистр не поскупился на угощения для кронпринца, наверняка выделив их из личных запасов. Потом он, конечно, вычтет из казны затраты на пир и сможет забить погреба еще бо́льшим количеством припасов.

В полутемном зале, который не могли осветить даже десяток чадящих факелов, царили прохлада и сырость. Каменные стены кое-где покрылись слизью и плесенью, которая расползалась из углов и по потолку черными въедливыми кляксами. Однако до плесени неровный свет факелов не дотягивался, а у сидящих за столами были и более интересные дела, нежели разглядывать стены.

Кронпринц Эммерих вкушал вино из серебряного кубка. Тоже наверняка личное имущество бургомистра, потому что другие почетные гости пили из самых обычных чарок и ели захваченными с собой вилками. Остальным же достались глиняные чаши и хорошо если один нож на двоих.

Однако отсутствие вилок никому не мешало набивать брюхо бесплатной едой. С неодобрением Веллан поглядывал на своих Истребителей, которые так накинулись на угощения, будто неделю ничего не ели. И это притом, что им достается гораздо лучший паек, чем доброй половине горожан. По рукам резво гуляли кувшины с вином и яблочным сидром, слуги только и успевали их наполнять. На столах стояли котелки с похлебкой, миски с кислой капустой, блюда с пирогами, сочащимися жиром колбасками и жаренной на вертеле птицей.

Наверняка сейчас тем, кто попал сюда, черной завистью завидуют Истребители, которых отрядили-таки вместе с плотниками за частокол. Веллан же предпочел бы отправиться с ними, а не слушать хвастливые истории одного засранца и льстивое блеяние его прихлебателей.

С двух сторон от стола, где вместе с кронпринцем сидели бургомистр, Веллан и несколько лордов, размещались два стола подлиннее. За одним из них, толкаясь локтями, налегали на еду местные, за другим – свита Эммериха, включая его Истребителей. С неприкрытым пренебрежением столичные борцы с темной сутью разглядывали крайфортских, будто служба в Дертбурге давала какие-то преимущества. Веллан терпеть не мог таких воинов и это их показное высокомерие, которое, впрочем, не замечаешь, когда сам растешь и живешь в столице.

Веллан размышлял, под каким бы предлогом покинуть ратушу, когда Эммерих, словно почувствовав это, обернулся:

– А ты что думаешь, Вел?

– Хм-м? – совершенно не боясь показаться невежливым, протянул Веллан. Он давно перестал слушать рассказы кронпринца.

Эммерих если и оскорбился таким невниманием, то виду не подал. Легкая покровительственная усмешка не сходила с его губ.

– Тебе с нами скучно, капитан?

Веллан решил воспользоваться шансом сбежать:

– У меня есть неотложные дела. Разрешите откланяться, ваше высочество.

Эммерих насмешливо вздернул бровь.

– Дела никуда не денутся, в отличие от моего доброго расположения. К тому же ты обещал рассказать, откуда взялись твои шрамы. Итак?

– Гайсты. В патрулях за стеной, – коротко бросил Веллан.

Принц сощурил внимательные серые глаза.

– Что-то ты не больно разговорчив. Все еще таишь детские обиды?

– Не стоит принимать на свой счет.

– Славно! – Эммерих не спеша обвел взглядом собравшихся, будто обращался к каждому из них, и пояснил: – Мы с командиром Родеганом знакомы давно, с военной академии. То было самое беззаботное время в моей жизни.

Он улыбнулся шире, и остальные сосредоточенно закивали, будто им и правда было интересно слушать эту историю.

– Мы были юнцами – горячая кровь и сплошные шалости на уме, – продолжил Эммерих. – Помню, как я воровал праздничное вино из кладовой. За ночь мы выпивали его, и на занятиях приходилось из кожи вон лезть, чтобы казаться трезвыми.

«А кувшины ты прятал под койку какого-нибудь бедолаги, который потом отхватывал за это плетей», – подумал Веллан. За воровство могли исключить, особенно тех, кто победнее. Юный принц знал об этом, но раз за разом подставлял учеников, которые оказались ему неугодны.

Понимающие смешки полетели с обеих сторон.

– А однажды я подрезал повод лошади, и тот на скаку лопнул. Парень, всадник, долго не мог остановиться и едва удержался в седле.

Это было во время показательных выступлений на площади, полной народу. Лошадь врезалась в толпу, и чудом никто серьезно не пострадал. Разве что самолюбие того парня.

Веллан и сам едва сдержался, чтобы не усмехнуться. А Эммерих с самозабвением продолжал рассказывать:

– Сейчас и не скажешь, но я был тем еще сорванцом! Учителя не могли найти на меня управу. Шутил над всеми подряд. И Родегану тоже доставалось. – Кронпринц в упор глянул на командира. – Помнишь, как я вымазал твою форму лошадиным дерьмом прямо перед парадом? Смеху было! Но, надеюсь, все обиды остались в прошлом?

Тогда это казалось ужасно оскорбительным, но теперь, годы спустя, просто глупым.

Веллан приподнял уголок рта в холодной полуулыбке, заставив дернуться перечеркивающий губы шрам.

– Разумеется, ведь я и сам в те годы творил глупости, о которых сейчас вспоминать стыдно. – И он произнес то, что не рискнул бы никто другой: – Помнится, однажды столкнул вас в нужник.

Льстивые улыбки резко сошли с лиц присутствующих. Во внезапно наступившей тишине кто-то скрежетнул по тарелке ножом, а кто-то тихо охнул.

Эммерих хмыкнул – он явно не ожидал, что Веллан отважится на подобное, – а затем медленно протянул:

– Да-а, было дело. Твоему отцу потом отрубили руку, а тебя высекли.

– Вполне заслуженно, – невозмутимо откликнулся Веллан.

И отцовская рука, и каждый миг жгучей боли в рассеченной до мяса спине после тридцати ударов плетью стоили выражения ужаса и позора на измазанном жидким дерьмом королевском лице.

Эммерих смешком разбавил напряженную тишину, что все еще висела в зале.

– А ты молодец, не теряешь хватку. Всегда был упертым и бесстрашным. Не боялся ни бога, ни гайстов, ни власти королевской. Такой сам себе хозяин. Вот и контракта с карой не побоялся. – Кронпринц развел руками, в одной из которых держал кубок. – Итак, где же гвоздь нашего вечера? Мы все жаждем увидеть самую опасную в мире тварь, которую великому капитану Родегану удалось посадить на цепь!

Иного не стоило и ожидать. Это было типично для Эммериха – смеяться над опасностями, да так, чтобы это видели все.

– Плохая идея, – вяло предостерег Веллан, но в ответ получил лишь очередную усмешку.

– Брось, что может случиться! Ты ведь уже научился управлять ею, верно?

Вот же ублюдок.

– Она знает команды, но я бы не стал выпускать ее из-под замка ради потехи.

– Ты, как всегда, зануда. Давай, показывай наше главное оружие против Фаррахая.

Эммерих взмахнул рукой и сосредоточился на вине в серебряном кубке, показывая, что бессмысленный спор ему надоел.

Под десятками взглядов, выражающих любопытство, настороженность или страх, Веллан отправился исполнять приказ кронпринца.

***

Жидкие лучи солнца падали теплыми полосами на лицо Жатвы. Неподвижно, как хищник, выслеживающий добычу, она сидела напротив узкого окна, прижав колени к груди. Ленивые островки облаков бесконечно плыли по бледному небу, роняли тени на бурые поля и изумрудные шапки сосен. Это не могло надоесть.

За два дня Жатва изучила все, что ей было доступно. Редкие фигурки людей, редких крохотных птиц. Редкие звезды, что по большей части прятались за облаками. Мир, который мог бы ей принадлежать. Должен был. Однако она, словно некое извращенное воплощение Видящего, могла лишь наблюдать и, прямо как этот человеческий бог, не могла больше ничего.

Что ж, Жатва была терпелива. Терпеть и ждать она умела лучше всего.

Когда на лестнице послышались уверенные шаги, она тут же забыла про облака и птиц и вся обратилась в слух. Внутри зашевелились никогда не угасающие жажда и предвкушение – чего именно, она не знала. Просто до смерти хотелось хоть чего-нибудь новенького в этом проклятом однообразии.

Ключ повернулся в замочной скважине, длинно скрипнула тяжелая дверь на ржавых от сырости петлях. Жатва откинула голову назад, чтобы поглядеть на неожиданного посетителя. Обнажила острые зубы в улыбке, которая неизменно вызывала страх на лицах людей. Ей нравился страх.

В темноте дверного проема стоял хозяин с тряпичным свертком в руках. Его каменное лицо не выражало ничего, и сейчас кару это скорее сердило.

– Вставай, – сухо велел он.

Жатва немедленно сползла со стула.

– Куда мы идем?

Он бросил ей сверток и приказал:

– Надень и заткнись. На улице смотри под ноги и не отходи от меня ни на шаг.

Кара тихо зашипела сквозь зубы, выражая протест, однако повиновалась. Сверток оказался бурым плащом с глубоким капюшоном и прорезями для рук – таким длинным, что его полы лезли под ноги при каждом шаге. Он вонял пылью и едва заметно человеческим духом.

Хозяин бегло оглядел ее. Перечеркнутые шрамом губы скривились. Он дернул вниз капюшон, и тот спрятал лицо кары до самого подбородка, так что ей действительно оставалось смотреть лишь на носки своих сапог.

Внезапный приступ ярости заставил ее до крови впиться когтями в ладони. Алые капли упали на пыльный камень.

– За мной.

С каким наслаждением она вырвала бы сейчас его язык!

Молча они спустились по лестнице и оказались на улице, где в нос ударили тошнотворные запахи человеческой жизни. Из углов тянуло мочой и блевотиной, к мостовой присохло дерьмо, на задворках тухли овощи. Жатва уже и забыла, чем пахнут города, хотя сама когда-то жила в таком же убогом местечке. Так давно, что это теперь не имело значения.

Они долго петляли узкими улицами, а Жатва все глядела под ноги, как и велел хозяин. Она чувствовала кровь сотен людей вокруг. Слышала, как прохожие шепчутся вслед или благоразумно вжимаются в стены. Это правильно. Так и должно быть! Какой-то жалкой тряпке не скрыть могущества кары. Не скрыть темной сути, что заставляет людишек дрожать от ужаса.

Потом перед ней распахнулась дверь, и Жатва скользнула вслед за хозяином в темное помещение, где тот бесцеремонно сдернул капюшон с ее головы. Несколько десятков людей уставились на нее – с опаской в основном, как и положено, – а она уставилась в ответ. Ее широкая улыбка заставила кое-кого нервно сглотнуть.

– О, как много мяса! – сладко протянула Жатва. – Что, решил наконец похвастать в обществе своей новой дивной зверушкой?

– Заткнись.

Жатва хотела уже было обиженно зашипеть, однако мужчина с рыжими волосами и таким видом, будто он тут всем заправляет, махнул хозяину рукой.

– Нет-нет, пусть говорит! Нам всем интересно познакомиться поближе с существом из легенд. Ты знала, что сказками о тебе пугают непослушных детишек перед сном?

Он тоже улыбался – хищно и властно. А еще совершенно не боялся ее. Заинтригованная Жатва оглядела его повнимательнее.

– Да это просто предел мечтаний! А ты у нас… – Она сделала несколько неспешных шагов вперед, подмечая по пути его богатую одежду, место за столом и серебряные приборы. – Хм, заносчивый вид, мех на плечах… Явно какой-то богатенький хрен, но не отсюда. Слишком уж лощеный для местных. Неужели правитель?

– Следи за языком, кара, – проворчал хозяин, но как-то без воодушевления.

Она остановилась в шаге от стола, развела руками и оскалилась.

– Ох, прошу простить, я всего лишь обычная дворняжка!

– Весьма любопытно, – с хитрым прищуром протянул рыжий. – Сядь, командир. А ты, кара Жатва, не стесняйся, угостись вместе с нами.

– Предпочитаю сырое. – Жатва брезгливо и бесцеремонно сдвинула в сторону тарелки и уселась на стол, полубоком повернувшись к рыжему. – Итак, зачем я здесь? Хозяин выпустил бы меня, только если бы собрался использовать силу кары. Значит, ты попросил. Хотел поглядеть на Великую Кровавую Жатву или, может, испытать мою силу в действии? Раз уж я здесь в качестве ярмарочной зверушки, могу показать пару занимательных фокусов.

Рыжий не растерялся, не смутился и не отпрянул подальше. Наоборот, он придвинулся ближе и с интересом прошелся быстрым взглядом по ее размашистому шраму, что стягивал левую щеку, по длинным, давно не чесанным черным волосам, нависшим на лицо беспорядочной гривой, заглянул в глаза.

– Фокусы оставим на потом. Лучше расскажи что-нибудь. Это правда, что кары не чувствуют боли, а ваши раны мгновенно затягиваются?

Он схватил нож со стола и резко вогнал в кисть Жатвы, пришпилив к столешнице. Улыбка кары сделалась злой. Она знала таких – людей, которым нравилось видеть чужую боль и причинять ее. Она знала их слишком хорошо и слишком долго. И порой задавалась вопросом, все ли они таковы с самого начала, или же безнаказанность пробуждает эту извращенную злобу на мир.

Она дернула руку на себя, разрезая лезвием плоть и сухожилия. Две половинки кисти моментально срослись, осталось только кровавое пятно на дереве и торчащий из столешницы нож.

– Как видишь. – Кара повертела рукой перед лицом рыжего. – А боль… Боль со временем теряет смысл.

Рыжий довольно хмыкнул, тогда как прочие с ужасом и восхищением глазели на кару и помалкивали.

– Родеган, а для чего тебе кара?

– Чтобы использовать ее силу в борьбе против Фаррахай.

– И только?

– Я вас не понимаю, – сухо отрезал хозяин, хотя все он понимал. И Жатва понимала, лучше всех.

– Ну как же! Разве ты не читал записи предыдущих владельцев Жатвы? – Рыжий обвел сидящих за столом взглядом, обращаясь теперь к каждому. – После того как были приняты международные соглашения о запрете на использование темной сути в военных и политических конфликтах, владельцы ключей могли обратиться к силе кары лишь для решения личных проблем. Для устранения конкурентов, в борьбе теневых цехов за власть над улицами и так далее. Но ведь кары умеют не только убивать.

Он сделал драматическую паузу. Люди жадно ловили его слова, предвкушая нечто интересное.

– Как-то раз мне в руки попался любопытный томик – копия, конечно, – где один из владельцев Жатвы красочно и в подробностях описывал все, что проделывал с ней. – Теперь рыжий вновь говорил с хозяином. – Представь себе человека, которого возбуждает чужая боль. И вот он становится владельцем женщины, с которой можно делать все что угодно. И сколько угодно. День за днем. Помнишь его, кара?

– Помню. – Жатва вновь растянула губы в жуткой ухмылке. – Помню, как он вырывал мне ногти, дробил кости, как медленно пилил шею, заставляя плеваться кровью. Жег огнем, выламывал ребра, запихивал в меня разные штуки. Потом, насмотревшись, трахал. Или смотрел, как трахают другие. О, чего только не вытворяли со мной! Разве что в рот не давали – боялись, что откушу. – Она обнажила зубы и провела по ним языком. Послышалось несколько нервных смешков. – Потом я нашла способ освободиться. Я насадила хозяина на шпиль самой высокой башни, и его крики весь день оглашали город, пока этот самый шпиль медленно дырявил его кишки.

– Невероятно! Надеюсь, Вел, ты не проявишь такую беспечность и не позволишь каре обойти контракт? Сдается мне, смерть на шпиле не из приятных.

Довольная ухмылка рыжего и его нелепые шуточки слегка успокоили остальных. Хозяин, однако, сидел все с той же каменной рожей и даже не пытался делать вид, что ему на все это не плевать.

– Может быть, лучше обсудим Тайфри?

Ответить рыжему помешал внезапный грохот распахнувшейся двери. Взмокший напуганный человек с рваным после бега дыханием прокричал на весь зал:

– Беда! Бургомистр, капитан Родеган, беда! Гайсты!

Дозорный Брух сладко зевнул и потянулся. Хрустнули старые кости. У него и в хорошую погоду ныли спина и суставы, а уж с приходом дождей и холодов они давали о себе знать еще чаще. Даже потрепанный теплый гамбезон до колен, плотно набитый шерстью, и такой же старый войлочный плащ не спасали от ледяного ветра, который особенно сильно ощущался на верхушке башни.

В очередной раз за день – в сотый, тысячный? – Брух обвел скучающим взглядом клочок земли внизу и озерную гладь, что казалась в сумерках черной. С почти болезненным нетерпением старый стражник ждал заката, когда на смотровую площадку поднимется его сменщик и можно будет пойти домой и распрямить, наконец, усталые ноги под теплым одеялом, припав перед этим обветренными губами к кружке сидра. Но проклятый день все не кончался.

Без малого тридцать лет Брух присматривал с высоты за владениями герцога Зильнерта. Здесь все было спокойно. Всегда. Замок-крепость герцога стоял на острове в центре озера настолько большого, что один из дальних берегов его нельзя было разглядеть даже с самой высокой башни.

Поля вокруг замка ограничивала лишь полоска каменистого пляжа со спускающимися к самой воде ивами. Никаких заборов, никаких частоколов, как в более крупных селениях посреди лесов. Только длинный каменный мост с аркообразными пролетами соединял остров герцога с большой землей. Оканчивался мост подъемной деревянной частью, которую опускали лишь перед важными персонами.

Жителям не дозволялось по собственной прихоти покидать замок, но в такой отчужденности были и свои преимущества: гайсты не могли пробраться внутрь. Время от времени твари совершали попытки переплыть озеро, однако не могли продержаться на воде достаточно долго и быстро поворачивали назад.

Дозорный Брух был доволен жизнью – спокойной, размеренной, уединенной. Как и все местные. В больших городах тоже жили уединенно, но здесь хотя бы не возникало ощущения, будто люди заперты в клетке.

Крупное малиновое солнце вот-вот должно было закатиться за горизонт. Его лучи красили брюхо редких облаков в золото и багрянец, расцвечивали синеву неба всеми оттенками рыжего. Черная гладь озера тоже кое-где янтарно блестела. Это был первый солнечный день за долгое время.

Брух снова скользнул взглядом по округе и собирался уже было зевнуть – на боковую с возрастом тянуло все раньше и раньше, – как вдруг что-то привлекло его внимание, выбившись из привычного, примелькавшегося пейзажа.

Крохотная черная фигурка стояла у обрыва. Брух мог бы прахом покойной матушки поклясться, что секунду назад там никого не было! Он навалился животом на низкие зубцы, будто бы это могло помочь получше разглядеть фигуру. Да-а, помимо вечно ноющей поясницы, с трудом гнущихся коленей и опухших суставов пальцев, с возрастом прибавились еще и проблемы со зрением. Не впервые Брух с грустью подумал, что неплохо бы ему отправиться на заслуженный отдых. Однако семью кормить, кроме него, было некому.

Интересно все-таки, кто там стоит?.. Сегодня герцог Зильнерт никого не ждал и не давал распоряжений опускать мост. А всяким бродягам проход на остров заказан.

Солнце скрылось за далекими лесами, и сразу как-то резко потемнело. Человек – уж это Брух мог различить даже с такого расстояния! – опустился на колено и вдруг прыгнул. Да так стремительно и высоко, что старческий взор едва успел за ним проследить. С легкостью и грацией человек перемахнул через обрыв и опустился на край стены прямо над подъемным мостом.

Дозорный с открытым ртом пялился на темную фигурку, не до конца уверенный в реальности происходящего. Медлил, соображая, стоит ли бить тревогу.

Тем временем человек пробежался по стене, перепрыгивая с одного зубца на другой. Миновал надвратные башни и в считаные мгновения пересек барбакан, примыкающий к основной крепости с дополнительными воротами. Кто-то из тамошних стражников удивленно вскрикнул – и только.

Неизвестный вспрыгнул на стену замка, более высокую по сравнению с барбаканом, и скользнул вниз, во двор, где Брух и потерял его из виду.

А потом двор погрузился во тьму. Неестественный черный туман расползался в разные стороны, проникая сквозь решетки и узкие бойницы. И он двигался. Двигался, словно живой!

Старый дозорный в ужасе отпрянул от края башни. Сердце грохотало за ребрами, кишки свело, а дыхание стало частым и шумным. Страх заставил его забыть о долге – о висящем на стене роге. Брух не понимал, что происходит, но точно знал: ни за какие деньги он не спустится вниз, пока там хозяйничает это темное нечто.

Он сполз на холодный камень, привалившись спиной к парапету, трясущейся рукой нащупал рукоять меча и положил его перед собой.

Внизу раздались крики.

Сколько он так просидел, Брух не смог бы сказать. Он дрожал от страха, боялся шелохнуться, чтобы ненароком не привлечь внимание черной смерти, ворвавшейся в замок Эрстхейм. Крики разносились по коридорам, рвались из окон и быстро гасли, оборванные чьей-то злой волей.

Когда же наконец наступила тишина, она оказалась едва ли не хуже, чем вопли умирающих. Она означала: все.

Люк в полу скрипнул и медленно открылся. Оттуда потекла тьма. Клубы непроглядного тумана вмиг заволокли все вокруг. Брух похолодел. Он попытался сжаться, поднять меч, но понял, что не может. Ужас сковал его мышцы, не позволяя даже пальцем шевельнуть. Или то был не ужас?..

Посреди черноты показалась размытая фигура. Она приблизилась, и Брух сквозь затянувшую глаза пелену смог разглядеть бледный лик самой смерти. Ледяные пальцы сомкнулись на его горле.

Смерть одним рывком вздернула старого дозорного вверх, над зубцами. Толчок. Рука разжалась, дав Бруху последнюю возможность вдохнуть, пока он нестерпимо долго падал вниз, глядя на тусклые звезды.

***

Грохот подъемного моста огласил ночную тишь и разнесся далеко над озерной гладью. На черной поверхности бликами играла луна и рябь расходилась от ветра. Так хорошо и спокойно здесь! Этот замок можно было бы оставить для себя, когда все закончится. Вряд ли во всем Хавенгуре найдется еще одно столь же приятное место.

Вельдемер тут же представил, как просыпается под тихий шелест волн и крики чаек, как яркий рассвет заглядывает в высокие окна, а свежий утренний бриз шевелит легкую ткань балдахина…

Подобное тоске сладкое предвкушение растеклось по его телу, однако пока рано было предаваться мечтам. Сперва нужно завершить начатое.

Легкий порыв ветра шевельнул полы его длинного неброского плаща, похожего на монашескую рясу. Вельдемер сжал повод – мягкая кожа перчаток едва слышно скрипнула – и тронул пятками бока лошади. Толстые деревянные доски заходили ходуном под копытами. Пару мгновений спустя мост задрожал сильнее, когда на него ступил рыцарь Брайр, за спиной которого маршировал отряд пеших латников, сопровождаемый металлическим звоном и грохотом сабатонов по камню. А впереди, в темном проеме барбакана, неподвижно ждал Сумрак, послушный, как охотничий пес.

Когда Брайр, его хозяин, с ним поравнялся, Сумрак тихо пошел рядом.

Вторые ворота крепости были услужливо распахнуты. Вельдемер первым вошел на территорию замка Эрстхейм, огляделся и сладко потянул носом. Восхитительный аромат крови смешался с озерным запахом и прохладой осенней ночи. По двору вокруг хозяйственных построек были разбросаны тела. Некоторые свисали грудой безвольного мяса с парапета, и от них вниз по стенам текли багровые ручейки. Один стражник, упав вниз, разбился в жирную кляксу, и в тусклом лунном свете видны были торчащие из кровавого месива кости, разлетевшиеся на несколько шагов обломки черепа и ошметки плоти.

Вельдемер остановился в центре и спешился. Первые латники уже подходили к воротам, и ни один из них даже в грязи не успел испачкаться. Захват вражеской крепости еще никогда не был таким легким.

– В живых никого? – обратился Вельдемер к Сумраку. Голос звучал приглушенно из-за сплошной деревянной маски, скрывающей его лицо.

Сумрак качнул головой.

– Хорошо. – Вельдемер повернулся к Брайру. – Завтра пусть твои люди начнут прибираться здесь перед приездом короля Ингольва. Сделай пересчет припасов и не позволяй никому брать лишнего.

– Разумеется, господин советник. Но… разрешите спросить, почему вы выбрали именно этот замок?

– За красивые виды, Брайр. Через несколько дней я вернусь сюда вместе с королем. Ты с отрядом останешься здесь на случай, если хавенгурцы решат отбить замок. И да сжалится над тобой тьма, если хоть один труп вы сбросите в воду!

Не дожидаясь ответа, Вельдемер двинулся к донжону, где прежде размещалась семья ныне покойного герцога Зильнерта, чтобы выбрать лучшую комнату и немного помечтать о жизни, какая могла бы у него быть здесь, в замке посреди озера.

Все время после обеда и до самого вечера послушницы проводили за переписыванием Послания. Каждая из них до посвящения должна была завершить тридцать пять экземпляров – полностью оформленных, без помарок и пятен. Распространение Послания тоже было частью аскезы. Кропотливый труд требовал полной сосредоточенности и твердой руки, но Мирт недоставало ни того ни другого.

Читать и писать ее научили здесь, в аббатстве. Многие часы послушницы проводили за копированием принятого Церковью шрифта, и теперь экземпляры Послания, выходящие из-под их перьев, имели лишь незначительные различия. Сестер обучали всему, что необходимо для изготовления книг. Мирт знала, под каким углом обрезать гусиное перо, как изготовить чернила из дубовых галлов, коры и железных гвоздей, как сварить клей, чтобы сделать обложку из нескольких слоев льняной ткани, которая при высыхании становится твердой. Иногда в монастырь привозили куски кожи, из которых получались богатые обложки. Такое Послание уже не каждый мог себе позволить.

Мирт никогда не доверяли облачать ее образцы Послания в кожу. Хоть она и прикладывала неимоверные усилия, старательно и медленно выводила каждую букву, но подавить дрожь в руках была не способна. Линии у нее выходили неуверенные, и старшая монахиня Лакифа при проверке обязательно находила лишний завиток или утолщение там, где его быть не должно.

Эти мелкие недочеты снова возвращали Мирт к мыслям, что такому бесполезному существу, как она, не место среди усердных послушниц, каждая из которых выводила идеальные, словно самим Господом написанные, буквы.

Мирт нависла над желтоватым листом бумаги, заполненным до половины бурыми буквами. Залу тускло освещали свечи, расставленные по центру длинного стола, за которым друг напротив друга сидели послушницы. Пламя еле заметно дрожало от дыхания сестер, тихонько потрескивали фитильки, скрипели перья. Иногда какая-нибудь из девушек с хрустом расправляла плечи и разминала затекшую шею, но больше ничто не нарушало тишину в эти несколько часов.

Мирт подходила к концу листа и уже успела порадоваться, что не допустила ни одной помарки, как вдруг залу огласил скрежет стула по каменному полу. Она неизбежно вздрогнула и резко втянула воздух, а ее перо оставило длинный росчерк на пол-листа. Послушницы подняли головы и поглядели сначала на возмутительницу спокойствия, потом на Мирт. На лицах одних она прочитала молчаливое сожаление о безвозвратно испорченной работе, на других – недоумение. Старшая сестра Карисса с осуждением поджала губы. И хоть неясно было, на кого оно направлено, Мирт тут же решила, что на нее.

– Прошу прощения, – тихо пробормотала скрежетнувшая стулом сестра, мазнув взглядом по испорченному листу, после чего устроилась поудобнее и вновь склонилась над работой.

Прикрыв глаза, Мирт длинно и тихо выдохнула, едва сдержавшись, чтобы не застонать от разочарования, убрала лист и вытащила новый. К тому времени как прозвенел колокол, возвещающий о скором начале вечерней трапезы, готовых листов Послания у нее скопилось до обидного мало. Некоторые из послушниц, что поступили в монастырь позже Мирт, уже завершили свои тридцать пять книг с божественными заповедями и основными молитвами. Она же пока трудилась над тридцать четвертой. Это не могло не огорчать.

Послушницы задвигали стульями, спешно привели в порядок рабочие места, потушили свечи и потянулись к выходу. Мирт, как обычно, шла позади. Она повертела кистью руки, разминая ноющее запястье, помассировала опухший сустав среднего пальца. Мысли ее все еще были обращены к катастрофической неуспеваемости, так что она не сразу заметила, что кто-то идет с ней рядом.

Мирт повернула голову, и сердце тут же кольнуло от нехорошего предчувствия, которое возникало всякий раз при взгляде на эти сжатые в тонкую полоску губы.

– Что с тобой такое, сестра? – без эмоций произнесла Карисса. Однако Мирт была уверена, что та осуждает ее за недавнее, поэтому вжала голову в плечи и испуганно пролепетала:

– Прости, сестра. Я не достойна милости Божией.

Эти слова давно превратились в мантру.

– Каждый достоин, кто верует и служит, – откликнулась Карисса. – Но не увиливай. Я ведь вижу. Все видят.

Под ее строгим изучающим взглядом Мирт всегда чувствовала себя неуютно и оттого предпочитала глядеть под ноги.

– М-м?..

– Ты и прежде была излишне дерганой и недостаточно внимательной, – безапелляционно отчеканила сестра, – но ныне твою рассеянность уже не спишешь на случай. За два года ты должна была привыкнуть к здешним порядкам, к окружению и своим сестрам, но ты по-прежнему будто чего-то боишься.

Мирт вскинула на Кариссу растерянный, беспомощный взгляд.

Они уже спустились по лестнице и теперь шли к трапезной по длинному коридору, освещенному редкими чадящими факелами. Пламя колыхалось на сквозняке, а за открытыми вытянутыми окнами виднелось подкрашенное гаснущим закатом небо.

Карисса шумно вздохнула, поморщилась и тихо, чтобы не услышали остальные, спросила:

– Тебя часто били, да?

В ответ Мирт лишь хлопнула светлыми ресницами, ошарашенная как догадкой сестры, так и тем, что та решилась поднять тему прошлого. Карисса, видно, тоже чувствовала себя неуютно. Она мельком взглянула на Мирт, отвела глаза и провела ладонью по безукоризненно выбритому черепу.

– Что ж, об этом в первую очередь можно подумать, глядя на то, как ты шарахаешься ото всех. Но мы тебе не враги. Никто из нас. Мы сестры. И делаем одно дело – служим Господу по мере своих сил. Ты ведь тоже за этим сюда пришла.

– Да, я знаю, – выдавила Мирт, не понимая, к чему клонит Карисса.

– Но это ведь не единственная проблема, так? Твое прошлое. Потому я и спрашиваю: что с тобой происходит? Расскажи, и я постараюсь помочь.

– Благодарю, сестра. Нет ничего такого, с чем мне требуется помощь.

Карисса прищурилась и снова в молчаливом осуждении поджала губы.

– Ты ведь не дура, прости, Господи, грубость мою. Почему же ведешь себя, как… Твои рассеянность и медлительность немало досаждают остальным сестрам. Пойми, что каждый слаб в одиночку, но вместе мы скорее достигнем заветной цели.

Сестра Карисса взглянула на нее многозначительно. Может, ожидала какого-то ответа. Но у Мирт по-прежнему стоял в голове туман, и она не смогла придумать ничего лучше, чем просто кивнуть в надежде, что старшей этого будет достаточно.

Шагая рядом в хвосте группы, они вошли сквозь распахнутые двери в просторную трапезную. Лишь один из столов был накрыт к ужину. Остальные пустовали, напоминая о былых временах, когда обитателей в аббатстве насчитывалось в разы больше.

Скромный ужин состоял из жидкой овощной похлебки и кусочка утреннего хлеба. Несмотря на то что монастырская пища не отличалась разнообразием, а монахини и послушницы придерживались строгого поста с самого появления здесь, это все равно было лучше жалких объедков, которые мать не особенно регулярно удосуживалась оставлять для Мирт.

Завершился день очередной молитвой на тридцать пять бусин и тщетными попытками заснуть.

***

Мирт лежала на жесткой койке, глядела в потолок и думала. Когда ворочаешься с боку на бок несколько часов подряд в ожидании сна, ничего другого и не остается, кроме как размышлять о прошлом и будущем.

Удивительно, но в прежние времена, когда она была всего лишь грязной оборванкой, до которой никому нет дела, спалось ей куда спокойнее. Нередко она ночевала на чужих сеновалах, если отец становился особенно невыносим и страшно было попадаться ему на глаза. Мирт знала каждый заброшенный подвал крохотного городка Мидфри, за пределы которого ни разу не выбиралась. Знала, что можно заночевать в конюшне в обнимку с новорожденными жеребятами или в коровнике, если утром улизнуть оттуда до первой дойки. Иногда она забредала на соседскую псарню, где можно было согреться, зарывшись в сено в окружении жмущихся друг к дружке собак.

В любую из этих ночей она могла заснуть. Наверное, в те времена груз ответственности не так сильно давил на плечи, а смерть представлялась чем-то далеким и туманным. Она ни во что не верила и ничего не желала, занятая лишь размышлениями о том, где бы раздобыть еды. Но теперь, когда ей показали, что мир значительно больше грязного, занюханного городка и что жизнь человеческая – даже ее, Мирт, жалкая жизнь – может чего-то стоить, вина постоянно преследовала ее. Вина за прошлое и за то, кто она есть. И страх, что скоро все хорошее закончится.

Такие мысли неизменно крутились по ночам в ее гудящей и тяжелой от недосыпа голове. А еще мысли о том, что будет, если ее душа так и не превратится в оружие.

Как проходит ритуал? Можно ли понять заранее, достаточно ли Мирт очистилась от скверны мирской, чтобы Видящий принял ее жертву? И самый главный вопрос: примет ли Господь душу, что отдана не из желания помочь в борьбе с темной сутью, а от безысходности?

Мирт вдруг осознала, что теперь посвящение кажется уже не таким пугающим. Будто бы что-то изменилось после рассказа Юны. Мирт ни разу в жизни не видела гайстов, а наполовину выдуманные истории других детей или пьяная похвальба очевидцев ничего не значили для нее. Но Юна точно знала, о чем говорит. Может, чужая боль и чужая трагедия помогут принять будущее?

«Нужно будет расспросить остальных», – решила Мирт, ерзая под колючим одеялом и пытаясь устроиться поудобнее.

Прошла, наверное, уже половина ночи. Сложно оценить время, когда минуты тянутся бесконечно долго. Когда кажется, что уже вот-вот накроет сон, но он, будто в насмешку, все ускользает, отдаляется, доводя до отчаяния. Иногда Мирт хотелось плакать от дикого желания поспать и невозможности уснуть. Но чаще она просто лежала и ждала, смирившись, что ничего уже не изменится.

Ночь выдалась на удивление тихая. Ветер по-прежнему шумел за окнами сухими ветками и остатками листвы, которую гонял по каменным дорожкам. Сломанная задвижка на створке пока держалась. И Мирт даже не особенно переживала, что сон не идет, потому что хотя бы полежать в тишине без вздрагиваний из-за резких звуков уже было благом. Но вскоре мысли об отдыхе вытеснило понимание, что придется все-таки вставать и тащиться по холоду в темноте к отхожему месту, которое находилось далеко от кирхи.

Мирт поворочалась в постели еще немного, а потом со вздохом разочарования поднялась, нашарила обувь под койкой, завернулась в одеяло и побрела к выходу.

Благодаря подошвам из мягкого войлока шаги ее были почти бесшумными, и ничто не тревожило ночного спокойствия монастыря, но по оставшейся с давних времен привычке Мирт ступала осторожно, вглядывалась в зияющие чернотой боковые проходы и слушала шорохи. Темноты она не боялась: давно к ней привыкла, да и путь по знакомым коридорам могла бы преодолеть даже с закрытыми глазами. Однако ощущение невнятной тревоги не покидало ее.

Наконец в конце коридора она нащупала дверь. Засов почему-то оказался отодвинут, хотя запирать все двери на ночь было строгим правилом аббатства. Мирт осторожно выскользнула наружу. Холодный воздух тут же забрался под тонкое одеяло, заставляя волоски на коже встать дыбом.

Мирт зябко повела плечами и вдруг заметила отсветы тусклого пламени, падающие на брусчатку. За углом арки кто-то стоял.

Она замерла и прислушалась. Сквозь шелест ветра можно было различить какую-то возню и тихий звон металла. Собрав волю в кулак, Мирт подобралась к самому углу, затаила дыхание и выглянула.

В нескольких шагах от нее стояла мать Лакифа со свечой в руке. Пламя выхватывало из ночного мрака ежик седых волос, острые, обтянутые кожей скулы, морщины у губ и носа. С легким прищуром монахиня наблюдала за мужчиной в темных одеждах. Мирт впервые видела его, но, судя по всему, он не имел никакого отношения к Церкви.

Мужчина прятал в большую седельную сумку обернутые тряпицей мечи. На крестовинах был изображен круг с широко раскрытым глазом внутри – символ Церкви Видящего, который ставят только на святом оружии.

По телу Мирт прокатилась волна ледяных мурашек. Глаза ее расширились от изумления и пришедшего на ум смутного подозрения, тревожно забилось сердце. Она снова спряталась, пару мгновений судорожно соображала, как поступить, и тихо, на цыпочках, скользнула в противоположную от монахини и ночного гостя сторону. Мирт укрылась за выступающим краем арки в надежде, что когда Лакифа будет возвращаться, то не заметит ее. Просто так уйти и не узнать, в чем дело, она не могла.

Когда звуки возни прекратились, Мирт услышала звон монет, приглушенный мешковиной.

– От лица моего господина выражаю вам благодарность, – произнес мужчина хрипловатым низким голосом. – Как скоро вы сможете выделить еще хотя бы пару клинков?

– А вам все мало? – усмехнулась мать Лакифа.

– Неспокойные времена, сами знаете, – буднично откликнулся незнакомец, будто речь шла не о святом оружии, а о мешках с зерном. – Мы лишь хотим обеспечить себе комфортную жизнь без страха перед тварями и без нужды полагаться на чужую помощь. Вы ведь тоже этого хотите, не так ли?

– Умерьте аппетиты, иначе к нам возникнут вопросы. Один или два меча можно утаить, списав на неудачный ритуал, но если Истребители недосчитаются половины положенных им клинков…

– Вознаграждение вполне соответствует рискам. Итак?

Послышался длинный вздох.

– Посвящение только через две недели. Понадобится время и для проведения прочих ритуалов.

– А нельзя ли как-то ускорить процесс? Скажем, готовить послушниц не два года, а год? Господин готов щедро заплатить вам за поиски новых путей.

– Мы и без того выдерживаем минимально короткий срок, – сухо заметила мать Лакифа.

– Жаль, жаль. Остается надеяться, что в следующий раз желающих будет больше.

– Увеличьте вознаграждение семьям – и желающие потекут рекой. Родители куда охотнее расстаются с детьми за звонкую монету, а не за идею.

– Я непременно озвучу ваше предложение господину.

Звуки удаляющихся шагов возвестили о завершении разговора. Мирт вжалась в стену и затаила дыхание.

Раздался глухой стук копыт и шелест шагов монахини. Крохотный огонек свечи ненадолго осветил пространство напротив двери, но до угла Мирт не достал. Лакифа даже не стала осматриваться. Дверь слабо скрипнула и закрылась за ее спиной, скрежетнул засов.

Мирт так и осталась стоять, дрожа то ли от холода, то ли от услышанного. Ей казалось, что если она отлипнет от стены, то непременно рухнет на землю из-за слабости в коленях. Сырой воздух холодил лицо и голые ноги. Сквозь гул в ушах Мирт услышала чей-то слабый всхлип и поняла, что это ее собственный.

Сначала пришло возмущение: торговать святыми мечами и чужими душами – вопиющее кощунство! Следом нагрянул страх.

Что теперь делать?

В голове царила полнейшая неразбериха. Как долго это продолжается? Каждый год в аббатство приходят девушки, чтобы стать послушницами. Мирт знала тех, кто прошел посвящение до нее. Их души уже давно должны были защищать людей от гайстов. Но если неизвестный явился за клинками только сейчас, означает ли это, что Лакифа заранее скрыла несколько мечей, намереваясь продать их в будущем?

Пришлось долго восстанавливать дыхание и ждать, пока ноющее сердце перестанет выпрыгивать из груди. Немного успокоившись, Мирт добрела до отхожего места и вернулась, вздрагивая чаще обычного от малейшего шороха и криков ночной птицы. В каком-то отупении она подергала дверь, которая, разумеется, оказалась заперта изнутри.

Крадучись и постоянно оглядываясь, Мирт обошла крыло монастыря в поисках окна с разболтанной щеколдой. Цоколь слегка выступал над землей. Она забралась на него, зацепилась пальцами за оконный проем и подергала ставню в попытке расшатать задвижку. Та поддалась, створки со скрипом разошлись в стороны. Мирт с трудом подтянулась на руках и протиснулась внутрь, мысленно возблагодарив Господа за свое худощавое тельце.

Заснуть в эту ночь она так и не смогла.