– Марфа! Марфа! – закричал я, только завидев табличку Хвойной.

Ночь была поздней, и все же свет из некоторых изб просился наружу.

– Марфа! – Я остановился у костра, что разжигали в центре сходбища, вгляделся во тьму, пытаюсь вспомнить, какой из домов ее. – Марфа!

Открылась одна из дверей. Со свечой и палкой выбежала староста.

– Буря? Ты чего разорался ночью!

– Не время разговоры вести.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но, услышав скулеж странный, утробный, замолкла. Посмотрела на обоз и увидела на нем треснувший ровно по центру, наскоро перевязанный веревкой валун – точнее, скорлупу, почти расколовшуюся.

– Это откудова?

– Оттудова.

Марфа отошла назад, подставила свечку, изучила всю открывшуюся картину происходящего и коротко спросила:

– Значит, яйцо?

– Ага.

– Треснуло?

– Ага.

– И что там?

– Да откуда мне знать? Собирался рубить, коль дьявольщина на свет появится, а потом вспомнил про веревку и связал как мог. Не знаю, что там, но пахнет плохо. И звуки издает недобрые. И размеров немалых. И силы…

– И это ты привез в нашу деревню? Не очень умно, Буря, но ты и сам сказал, что воин царский и вы умом не блещете.

Я собирался было возмутиться, но она остановила меня жестом.

– К Шуше веди лошадку.

Добрались, разбудили бабку. Вышла она из избы и принялась ругать нас обоих последними словами за то, что со сном разлучили, в котором она любимого, чьего имени даже не помнит, встретила. Я собирался хотя бы ее на место поставить, да вот не принято простому мужику ругаться с бабой. Да и царю тоже. Он-то просто указ отдать может – казнить, а простой мужик выслушивать должен кудахтанье это. Терпел как мог, а когда запустил воздух в легкие, чтобы ответить, она замолчала сама.

– Это чего? – спросила она, смотря нам за спину.

– Не знаем, – опередила меня Марфа.

– Яйцо?

– Ага, – ответили мы оба.

– Треснуло?

– Ага.

– Хм… Знала ведь, что нечисто все с этим «камушком». Ну, давайте открывать.

– Зачем? – спросил я. Опять послышался скулеж.

– А шо делать? Так оставишь?

– А вдруг там дракон какой?

– Да вымерли они уже, – отмахнулась бабка. – Снимай давай путы.

– Коль сожрет всех, то тебе отвечать.

– Коль сожрет всех, то не придется ни перед кем отвечать, – парировала Марфа и, вынув невесть откуда ножичек, резанула по веревкам.

Зашаталась скорлупа в обе стороны, а нечисть внутри продолжила шевелиться. Мы на это озадаченно смотрели.

– Помогай иди, чего встал, – отдала команду бабка, ткнув в меня посохом.

Подчинился. Схватил за одну сторону и потянул на себя. Не поддавалась скорлупа, потянул сильнее, споткнулся, и покатилось из обоза яйцо прямо на меня. Упало на голову, залило жижей мерзкой. Я отпрыгнул в сторону, потянулся за секирой… ах, где же ты, подруга смертоносная, когда так нужна?!

– И кем ты будешь? – обратилась бабка к черному существу размером с небольшого кабанчика. То скулило, барахталось в траве, не могло никак встать на ноги.

– А не слон ли это? Детеныш слоновий, – предположил я.

– Это что?

– Видел на картинах людей смуглых, восточных. Скотина их боевая. Размером с две избы вырастает.

– Сказки рассказываешь, – не поверила Шуша. – Как может быть таких размеров?

– Клянусь Создателем! И эти у нее. – Я показал рога из-под носа. – Чтоб бодаться с врагами.

– Добрая?

– А мне почем знать?! – рявкнул я.

Нечисть к голосу моему прислушалась, замолчала на мгновение. Посмотрела в мою сторону широко расставленными глазами.

– Слышит. Она тебя слышит, – произнесла Марфа.

– Конечно, слышит. У нее уши ведь есть… где-нибудь. – Я обошел животное, нашел прорези по бокам головы с большим, будто для бодания созданным лбом.

– Ну-с… сейчас определять будем, злое оно или доброе, – сказала Шуша.

– А как?

– А я придумаю! – И бабка ушла за избу.

– Ему надо поесть. Надо что-то придумать, – принялась размышлять Марфа.

– А может, оно людей ест. Ты ему руку протяни, проверим, оттяпает или нет, – произнес я серьезно.

Она указала на меня пальцем и сделала угрожающий шаг в мою сторону.

– Воть! Сейчас понятно будет! – Шуша вернулась с цыпленком. – Съест – значит, зло.

Поставила она цыпленка перед нечистью и попятилась назад. Та перестала скулить, присмотрелась, послушала, понюхала. Открыла рот беззубый, из которого наружу сразу два змеиных языка попросились. Я аж отшатнулся: никогда не видел мерзости подобной! А нечисть облизнула цыпленка, боднула легонько, будто отправила туда, откуда взялся, – и потеряла к нему интерес. Продолжила скулить.

– Ну все, – захлопала бабка, пританцовывая. – Добрая скотинка адовая!

– Я не столь разборчив в делах скотоводческих, но опыт твой, баба Шуша, ничего не доказывает, – заметил я. – Сунь лучше палец ей в пасть.

С лица бабки пропала радость.

– Сам сунь! Голову сунь лысую свою!

Я потрогал макушку. Эх, и вправду плешивый стал.

– Не знаю, – произнесла Марфа, сев на корточки перед существом. – У всякой твари… детеныша мама есть.

– Я в болоте ее нашел. Глубоко в жиже. Не было там мамы никакой, и выглядело яйцо это, как пролежавшее под землей тысячи лет, – сказал я.

Вокруг понемногу начал собираться народ.

– Опять замолчала скотинка, когда ты заговорил, – заметила бабка.

– Я к тому, господа, что у всякой мамы молоко бывает для детенышей, – объяснилась Марфа. – И для ежа, и для волка. Сейчас принесу коровье.

Она убежала. И бабка убежала. Остались я, чудовище и толпа, стоявшая поодаль.

– Вернулся? Вернулся! Зло привел с собою! – заорал, выходя вперед, Серема. – Смотрите, народ, какую тварь привел! Убить ее надо! – Он занес дубинку.

– Подожди, старик, непонятно еще, – остановил его я.

– А чего это ты раскомандовался?! Царем себя возомнил? – Серема опять замахнулся, но я поймал дубинку и, сжав пальцы, превратил ее в щепки.

– Мне и самому она не люба. Но мы не знаем, что это. Быть может, кара господня, а быть может, что-то невинное, как жук навозный.

– Убить, пока не поздно! Убить ее! – продолжил тот, меня не слушая.

Вернулась бабка. Мясо чудовище попыталось съесть, так же лежа, но не смогло.

– Зубов пока нет, но мяса хочет, – подметила бабка. – Хищное.

– Курица тоже мясо ест, – не знаю зачем, защитил я создание.

Мякоть хлеба съело, но закашлялось.

– Расступитесь! – скомандовала Марфа, неся два ведра молока и тряпку.

Осторожно приблизилась к зверю. Тот, напуганный, задергался. Она выждала и попыталась накапать в двуязычную пасть молока. Оно ему сразу понравилось: оживился зверь, потянулся языками, но теперь пришел черед Марфы испугаться. Она нервно рассмеялась, но все-таки принялась его кормить, мягко поругивая за то, что пытался проглотить молочную тряпку.

Я удивленно наблюдал за действом. Ей-богу, эта женщина кормила зверя, словно новорожденного теленка, а тот сам тянулся к ней. Между ними будто крепла связь, а звонкий смех Марфы, будто колдовским заговором, успокаивал встревоженный люд. Даже Серема, и тот перестал буянить.

– Вертайтесь по домам, – сказала баба Шуша. – Вертайтесь. Завтра обсудим события эти. На совете.

Зеваки начали расходиться.

Когда одно из ведер почти опустело, Марфа взглянула на меня, будто затеяла шалость, и потянулась к редковолосой макушке зверя. Попыталась пригладить, но только коснулась, и в тот же миг глаза ее будто сами закрылись. Она отдернула руку – обожглась, что ли? – и упала наземь.

– Марфуша! – бабка потянулась к ней.

– Я ничего… я хорошо… – ответила та, держась за руку и глядя на тварь со смесью удивления и страха.

– Чего случилось-то? Горячая? Колючая?

– Не знаю, Шуша… – Марфа посмотрела на меня и сказала: – Забирай. Чем бы ни было создание, оно твое. Это детеныш. Вряд ли он такому отважному воину навредит. Забирай и воспитывай. При правильном подходе и медведь ручным сделаться может.

– Ну уж нет. Нет! – отрезал я, махнув рукой. – Незачем мне оно. Вам оставляю, делайте что хотите. Вижу, мяса в нем много, порежьте, когда подрастет, и ужин для всей деревни получится славный.

Шуша потянулась к посоху.

– Да шучу я, бабка! Оставьте себе как псину, пусть деревню охраняет. Я брать к себе это… чем бы оно ни было, не буду.

– Тьфу на тебя, окаянный! – ругнулась она. – А ну, забирай! Правильно Марфа говорит. У всякой твари мать бывает!

– А при чем тут я?!

– А ты посмотри на него. Или нее. Всякий раз, когда рот свой грозный открываешь, оно замолкает. Оно тебя слушает.

– Да боится оно меня, как все тут! – Широким жестом указал я на всю деревушку. – Громкий я чрезмерно. И выгляжу угрожающе.

– Слу-ша-ет. Только тебя и слушает, – не унималась Шуша. – Нет уж. С детьми надо с момента зачатья разговаривать. Не знаю, когда там и как яйцо это появилось, да вот слышало оно тебя все эти дни, пока готовилось вылупиться, и голос твой теперь узнаёт! Считай себя его родителем.

– Ну хоть ты скажи ей! – обратился я к Марфе.

Зверь ко мне повернулся и слушает.

– Верно Шуша говорит, – прошептала староста, продолжая пальцы тереть. – Забирай зверя и уходи.

– Нет.

Я вскочил на обоз, взялся за узды и направил Маришку туда, откуда пришли, но тут же понял: она отказывается. И так и сяк морду воротит.

– Да чего это с тобой?

Слез, посмотрел в глаза жалобные, а она заржала недовольно и кивнула в сторону зверя.

– И чего предлагаешь? Чем кормить? У тебя молока нет. Да умрет он там в болотах!

Нет, видно было: не соглашается. Копытами землю буравит.

– Сговорились женщины… – пробурчал я.

Подошел к зверю. И так и сяк со всех сторон, а он на других не смотрит, только на меня. Да ведь не я его с полчаса молоком кормил!

– Забираю, будь оно все проклято, – сказал я. – Коль притронусь, будет чего?

– Не знаю, – ответила Марфа, и я недолго думая коснулся. Грубая кожа, жесткая липкая шерсть, но более ничего.

– Отмоем? – спросил я у бабки, и та побежала за ведрами с водой.

Марфа тоже ушла, а вскоре я не без усилий взял накормленного и помытого зверя на руки. Тот, разинув пасть, потянулся ко мне языками своими и лицо облепил.

Марфа принесла еще два ведра молока.

– Чего с меня? – спросил я и потянулся к кошелю. Она не ответила. Продолжала задумчиво смотреть на зверя чудно́го. – Марфа.

– А? – она дернулась, будто очнулась.

– Кошеля с собой нет. На болоте оставил. За молоко позже расплачусь.

– Так бери.

– За так ничего не беру. Считай меня должником.

Я подошел к Маришке.

– Довольна? – Кобыла кивнула. – Тогда едем.