Возвращались мы из похода, распевая песни победные, старались быть веселее обычного. Помнить торжество, но не то, чем война по сути своей является.

Да, сожгли царство супостата, но так вернее. Больше не будут на наши земли рты разевать, да и запомнят надолго пожар этот.

Встали последним лагерем на холме, глядя на то, как Солнцеград величественно возвышался надо всей долиною. И тут Андрей Палевкин раскатистым голосом как запоет песню о мальчике, сыне царском, имя которому Вереск, потому что хоть и хворал с первого вдоха и умереть готовился, но выжил-таки. Выжил и получил затем новое имя, Владислав, но сердца верескового, неубиваемого не утерял. Стал воином великим и по сей день им оставался.

Мудр и храбр Владислав Непобедимый.

К вечеру под стук барабанов вернулись мы в столицу. Жители встретили нас радостным гомоном. Со всех сторон звучали благословения мне и всему войску, конь мой топтал цветы, брошенные на главную дорогу. Затем вышли мы на площадь, где встретил меня совет, а за ним и супруга, но не успел я подойти к ней, как дорогу мне загородил Еремей. Тот, что просился в бой, хотя не было ему еще и шестнадцати.

Обиженный, он сообщил, что за время похода ему исполнилось бы сколько надо летов и что он готов к битвам не меньше, чем молодняк, который мы набрали со всего царства. Он потребовал обещания, что возглавит один из моих отрядов в следующем сражении, если выиграет на турнире в честь нашего возвращения.

Я согласился, хоть и знал: не даст Лизонька взять его в поход. Молодняк молодняком, но старший сын – наследник трона. Я старшим не был, но отец сразу меня выбрал наследником, и потом пришлось мне почти до двадцати лет упражняться на чучелах и в шатрах военных отсиживаться. Такова судьба тех, кому царство уготовано, ведь не знал тогда отец, что не суждено мне от рук человека погибнуть. Живого человека.

Затем я подошел к царице. Я ждал любых слов, но не тех, что она произнесла:

– Наконец нагнала тебя смерть, любимый, но ты опять ее обманул.

– Смерть? О чем же ты говоришь? Вот он я пред тобой!

– Один ты одинешенек.

Я открыл глаза. Огляделся. Лежал я в своей постели, во временном моем домике.

Не сразу понял, что со мной приключилось. Может, кошмар какой? Попытался подняться, но в голову сразу ударило что-то: то ли потолок обрушился на меня, то ли я взлетел к нему. Упал обратно. Все завертелось, закружилось.

Из окошка лился слабый свет. То ли утро было, то ли вечер, а за стенами слышался дождь. Я еще раз попытался встать, но не сумел, закрыл глаза – и уснул.

– «Погуляй со мной. Хоть раз. Пожалуйста».

Когда я проснулся во второй раз, за окном стало светлее, дождь кончился. В углу стояло отхожее ведро, а рядом – миска с кашей и питье дурно пахнущее.

– Чудень… – прохрипел я. Собрался с силами и повторил громче: – Чудень.

За дверью послышались шаги.

– Что со мной? На меня кто-то напал?

Я вспомнил битву, жестокую, грязную, не с людьми, но с нежитью – жмурьим отрядом и их проклятым главарем. И тот меня убил. Я испуганно приложил руку к груди, но там ничего не болело, хотя я был уверен: ранение мое смертельно. Я вспомнил, как прощался с миром. Как думал, что иду в объятия любимой. Да. Это был поход в далекие земли, там я спасал простолюд и боролся с чудовищами.

А теперь я дома. Будто сон. А может, сон и есть?

Я усмехнулся. Привстал. Как ни крути, что-то со мной произошло, ведь тело ломит. То ли отравился, то ли в бою пострадал, вот и слег. А может, заболел? Судя по тому, что тело перестало отзываться как надо, да и брюхо подросло, пролежал я достаточно долго. И кто ж тогда ухаживал за мной? Зверь и сова?

Или… Я вспомнил зеленые глаза. Такие знакомые, словно Лизины, но чужие.

– Марфа… Марфа?

Никто не ответил. Да уж. Я усмехнулся: над тем, в каком положении оказался, над тем, в каком неповоротливом теле нахожусь. Видимо, это и есть старость. Сны о приключениях да скрип спины.

Кое-как поднялся на ноги. Отворил дверь. Ну да. Как и ожидал – все по-старому. Дом недостроенный, болото вонючее, и все тут.

– Ну и приснится же такое…

В отхожее место захотелось очень. Пошел я к кустам с выгребной ямой. Но не успел я дом обойти, как увидел, что у костра в моем котелке мертвяк суп помешивает.

– Горите мои пятки! – завопил я.

Мурка вздрогнул. Черепушка его отвалилась и в котелок залетела, он давай ее доставать.

– Мурка? Ты?

Он кивнул.

– Не приснилось…

Я сорвал с себя рубаху и взглянул как мог на грудь. Там, где сердце мое, нынче шрам красовался. И не обычный, а зеленого цвета, и от него паутиной такие же зеленые вены под кожей пропадали.

– Что это со мной?

Мурка не ответил.

– А где… – Я испуганно захлопал по груди, полез в карманы штанов, принялся оглядываться по сторонам – Где оберег? Мурка, где оберег Лизин?

Он не ответил, но по лицу его безглазому понял я: знает он, что происходит. Вернулся в домик – оберега нет нигде.

– Да где ж… Да что ж… Потерял… Прости, Лизонька, потерял…

Услышал я на улице лай знакомый. Вышел из домика, дошел до ворот, и, хоть идти было тяжело, но нога не болела совсем. Выглянул за ворота, а там на лугу Чудень и Клюв резвятся, и рядышком Маришка траву редкую пощипывает.

Подошел я к ней, крепко обнял, посмотрел в глаза ее грустные в надежде ответы получить на вопросы свои. Почесал голову.

– Выходит, было все? Большой военный поход был?

Чудень, заметив меня, бросил все игры и побежал в мою сторону. Приближаясь, он все рос и рос, уже выше пояса мне оказался. Силы и радости было в нем столько, что сбил меня с ног и принялся облизывать. Рога его подросли, да и оба нижних клыка, как у кабана, повылезали изо рта. Точь-в-точь адово отродье из сказок.

Клюв приземлился мне на голову и клюнул.

– Живой я, – усмехнулся я. – Живой.

И вдруг накатило что-то такое, ранее не знакомое. Задрожали губы мои.

– Живой…

И сползла со щеки моей, шрамами перечерченной, слеза.

– Живой.

И не понял я, отчего плачу. Рад ли я, что дышу, или печалюсь, что отвела меня судьба вновь от объятий любимой?

Вечером собрал я всех у костра – и давай требовать сказа о том, как это я все еще жив. Сказа не получилось: либо никто из отряда моего говорить не мог, либо говора их я не понимал, либо никто не хотел открывать правду. Но Чудень хотя бы старался усерднее всех, а потому бо́льшая часть куропатки в награду досталась ему.

Съестного ничего не осталось, а значится, прежде кто-то меня им снабжал.

– Марфа? – спросил я.

Мурка кивнул.

– И оберег мой, стало быть, у нее?

Чудень залаял.

– И только она объяснит мне, что произошло…

– У-у.

– Решено. С утреца посещу Хвойное.

Спал плохо. Часто просыпался. Рана на груди чесалась, а когда стало нестерпимо, сорвал с себя рубаху и при лунном свете увидел: пропали руны, что с рождения нес. И не понимал, как чувствовать себя должен, – с одной стороны, возможно, проклятье снято, с другой – теперь каждый муж меня заколоть может? А будет ли меня опять простой люд в приключения зазывать, где ни окажусь?

Не знаю, но повод появился и к Шуше заодно зайти. Может, чего подскажет.

С утреца не получилось – чувствовал я себя неважно. После сотни шагов понял, что если развернусь, то едва-едва хватит сил добраться до ворот. Тело не слушалось. Одышка и кашель заставляли задыхаться, голову иногда кружило так, что я необъяснимым образом оказался в другом углу домика, и не на заду, а на голове. И сердце иногда лупило так, будто просилось наружу. Будто не мое оно вовсе. А за всем этим постоянно наблюдали три вороны, но больше не смеялись они. Только следили.

– Буря.

Голос этот вывел меня из сна. Был он так нежен, будто мать меня окликала. Ее я не мог помнить, потому что умерла после рождения моего, но ощутил эту схожесть.

Когда открыл глаза, на пороге увидел Марфу. Она улыбалась мне, но в глазах ее я прочитал и что-то другое. Пропали хитрая улыбка и дерзкий взгляд, и показалась она мне красивой, как никогда прежде.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я сейчас выйду, – сказал я.

Она скрылась за стеной, а я испуганно взглянул в угол. Какой молодец, что избавился от отхожего ведра! Вот было бы зрелище… Хотя все эти дни она бывала тут. Видела всего меня. И знает тоже все.

– Тебе снился сон. О сыне, как я поняла.

– Это был турнир, что прошел много лет назад в Солнцеграде.

– Расскажешь?

Я сел напротив нее, у костра, где тлели последние угольки. Подбросил еще веток.

– Если ты считаешь меня самым храбрым и упрямым, то ты еще не видела моего сына. Смолоду он управлялся с мечом лучше всех ровесников и многих постарше. А едва ему исполнилось десять, начал проситься со мной в военные походы. В очередной из таких я его не взял, хотя он уже был окрепшим юношей… Мы заключили уговор. Если он победит на турнире, я возьму его в следующий раз.

– Он победил?

– Да. И так легко, как не побеждал никогда я. Захлестнули его обида и гордость настолько, что следующим он вызвал на бой своего… – я чуть было не проговорился и вдруг понял: готов ей открыться, кто я. Или кем был, ведь теперь я чувствовал себя другим. Чувствовал себя Бурей больше, чем Владиславом. – Отца. Одного из приближенных к царю воинов. И потребовал за победу самое ценное мое оружие – секиру, с которой не расставался я никогда. И хоть супруга отговаривала меня, я принял вызов. Народу хотелось зрелища, я же решил преподать сыну урок. Что не только в победах определяется нутро человека. Он должен был проиграть, как проигрывал я много раз. Должен был почувствовать, каково это – падать перед всеми и учиться ходить заново. И мы сразились. Он удивил многих, потому что был хорош. Немудрено: он учился, наблюдая за мной, и полагал, что знает меня в бою. Но он ошибся, посчитав, что у отца нет времени наблюдать и за его работой с мечом. Я знал его лучше, чем он меня.

– Ты победил?

– Я дал ему показать себя, а затем показал и себя. Но он не был готов признать поражения. Он нападал вновь и вновь, так, словно готов убить родного отца. Мне оставалось или навредить его телу, или навредить его нутру. Я выбрал второе и ошибся. Момент его величия я превратил в насмешку, из раза в раз показывая, что в бою против Бури юнец ничего не стоит. Когда распорядитель боев попытался остановить нас, мой сын сказал, что готов умереть. Я же попытался его успокоить, объяснить, почему он все падает, а я стою. Но я сделал только хуже, позабыв, что он мой сын. Я сказал, что дерется он не хуже меня, но, видимо, нет в нем богатырской крови, и простому человеку не по силам победить того, кого возвысил сам Создатель.

– Глупо, – произнесла Марфа. – Очень глупо.

– Да. Я глупец, забыл о многом в тот день. И о нашем родстве, и о том, что он всего лишь мальчишка, мечтающий о величии. Мальчишка, которому прославленный воин предлагает смириться с тем, что есть вещи, от него не зависящие, сколько бы он ни старался. С того дня мой сын со мной и со всем миром стал другим. Больше никогда я не видел доброй улыбки на его лице. Только злую ухмылку в бою, серьезный взгляд на совете и боль, когда вспоминал мать свою.

– Он ненавидит тебя?

– Нет. Совсем нет. Сын все понял уже через день. Он много раз после этого благодарил меня за тот урок. Клялся, что нет в нем обиды, и думаю, что это правда. Он хороший сын, прекрасный воин, но боюсь, отцом хорошим не будет. Ведь в тот день его сердце затвердело навсегда.

Я закончил историю. Мы немного помолчали.

– Ты теперь носишь перчатки? – спросил я.

Она сразу спрятала руки под себя.

– Слышала, в ваших больших городах их особы высшего сословия носят. Решила не отставать.

– Особы наши носят белые и на вечерах всяких.

– А ведьмы – черные и в народные дикие праздники.

Мы оба слабо посмеялись над шуткой, и все же пришло время поговорить о нашем походе.

– Сколько я пролежал тут?

– Месяц.

– Я ничего не помню. Только то, что нашли мы курган и вступили в бой.

– Немудрено. Ты еле жив остался.

– Об этом и думаю. Как жив остался и как дома оказался? Не ты ль меня на своих плечах через горы и поля несла?

– Не я. Всехними стараниями. – Она оглядела каждого из отряда. Почесала лоб Чуденя, погладила перья Клюва. – Маришку свою благодари и Чуденя. Силы в нем, что в трех быках. Так и донесли тебя до Зеркального, там выходили, а потом по речке, той самой, в которой навь тебя топить собралась, да в аккурат течением обводя Ромашку вниз, на лодке сплавились. Затем повозку в деревушке на остаток монет прикупили и на ней тебя до дому довезли.

Я усмехнулся.

– Чего? Не веришь?

– Верю.

– Чего тогда смеешься?

– Мы с такими приключениями до кургана добрались, можно хоть поэму сложить, а обратно как-то легко и скукотно вернулись.

– Поверь, легко не было. И скучать не приходилось. Было с кем хлеб преломить и на кого оружие поднять. Были у нас и без тебя приключения. – Марфа показала свою походную палку, и вспомнил я, как хорошо она в битве против мертвяков ею управлялась.

– Ты храбро сражалась, – сказал я, она же на хвальбу мою прищурила хитро глаза, будто пыталась понять, говорю ли я правду.

– Это все, чего ты помнишь?

– Да.

– А как одолели Проклятого царя?

– Я дрался и победил его. Наверное. Кто ж, если не я? Не Мурка ведь? – Я подался вперед.

– Ты, – кивнула она, но взгляд перевела на костер. Затем с грустью продолжила: – Ты дрался храбро и спас меня и всех. Хотя сам… и был ранен.

Я почесал свой большой шрам на груди.

– Я хоть и не лекарь, но ран боевых видел много. Это, – я показал ей шрам, вокруг которого пульсировали зеленым свечением нити жизни, – выглядит так, будто я не должен был выжить.

Я посмотрел в ее глаза. Она что-то скрывала. Они все что-то скрывали.

– Чего ты хочешь узнать?

– Хочу узнать, как выжил, – пожал я плечами. – Хочу узнать, что это у меня на груди случилось. Хочу понять, как нога моя излечилась, и хочу, чтобы ты вернула мне мой оберег.

Я протянул руку.

Она достала из кармашка сверток. Я решил, что это хорошая возможность рассказать и про оберег, и про то, что дарован он Елизаветой мужу своему – царю Солнцеграда Владиславу Непобедимому, на поле брани за отвагу и умения свои Бурей прозванному.

Я ждал, пока она мне его отдаст, но Марфа не отдала. Потянула обратно к себе. Не понравилась мне шутка с последней вещью, от Лизоньки доставшейся.

– Вначале расскажи мне о ней, о своей любимой, а потом отдам.

– Зачем тебе это? – Я нахмурился.

– Хочу знать, чем тебе она так полюбилась, – слова Марфы звенели обидой.

Неужели потому, что хоть немного, но полюбился ей Буря? А тот дурак на веки вечные сердце свое другой отдал. Об этом я и говорил Перепейке. Та, что захочет быть со мной, должна будет смириться с этим горем. И оттого сложнее мне было давать от ворот поворот Марфе, ведь чувствовал я, что видеть и слышать ее мне хочется больше всего. И все же на кой сдался этой девице, умной, красивой и молодой, старик, битвами израненный? Глупое женское сердце. Пусть ищет себе красавца.

– Не скажу. Хватит тебе историй моих. Ничего не осталось, кроме памяти о ней. С собою схороню под землей. Отдавай оберег.

Попытался я не ранить ее, но задеть. Чтобы после этой встречи прокляла меня и забыла. Хотел ярость вызвать, а она возьми да слезу пророни.

– Ты можешь о себе ничего не рассказывать, – вымолвила она. – Но расскажи о той, которую любил. О Елизавете Ясной расскажи. Какой жизнью она жила? Была ли счастлива с тобою? Какими были ее последние слова?

– Ясной? – спросил я. – Откуда ты…

И тут же вспомнил я, что и ранее она называла это имя, когда спросил ее, сном нави окутываемую, что знает она обо мне, чего не знает навь. И ответила она, что про Елизавету знает и про отравленное яблоко. А стало быть, все это время знала, что я…

– Да, царь Владислав. Ясной она была задолго до тебя.

– Да что ты о ней знаешь?! – рявкнул я, вставая. Встала и она.

– Все знаю, но не знаю, что нашла в она в царе кровавом! – ответила Марфа. – Скажи, зачем она подарила тебе это? – Держа на шнурке, она показала мне оберег.

– Оберег защищает от колдовства! Отдай! – Я попытался его схватить, но она спряталась за костром. – Отдавай, говорю!

– Зачем же царю защита от колдовства?

– Ведьмы! Ведьмы поклялись избавить землю от рода царского!

– А с чего вдруг они эту клятву дали? – допытывалась Марфа.

Я не ответил, но ответила она:

– Потому что вы избавляли землю от них и колдовства!

– Колдовство – источник всех бед рода людского!

– Поэтому спишь в мученьях? – спросила она. – Поэтому видишь лица тысяч убитых твоей рукой и приказом? А пытался ли ты сосчитать, сколько сам принес бед, собирая земли в царствие свое? А знаешь ли, что за стенами тебя только Кровавым и кличут?

Марфа бросила оберег мой в костер.

– Нет! – вскрикнул я и пнул котелок с водой. Тот потушил костер, поднялся дым, и я быстро нашел оберег. – Да что с тобой, женщина? Чего надо тебе от меня?

Я протер и поцеловал оберег.

– Не надевай, – сказала она.

– Это все, что осталось у меня от любимой!

– Чем бы оно ни было – больше не надевай. Больше нельзя.

– Как это? – спросил я и сразу надел – ей назло.

Она посмотрела на шрам, за которым билось мое сердце.

– Ты ошибаешься, царь. Ты должен его снять.

– Никогда не сниму!

Я встал в полный рост и почувствовал, как заболело в груди, как стало вдруг жарко. Ноги мои подкосились, и в глазах почернело. Закружилась голова, заныло тело, и я упал на колени, затем на четвереньки, не в силах ничего сказать.

Марфа подошла, сняла с меня оберег и положила рядом. Только тогда мое сердце забилось вновь.

– Колдовство… – выдавил я из себя. – Колдовство… внутри… меня…

– Прости, – сказала она, вытирая слезы. – Другого способа не нашлось.

– Будь… проклято все кол…

– Прости. Я пыталась тебя спасти…

– Что ты наделала…

Она, вытирая слезы, попятилась к воротам.

– Не надевай оберег. Больше нельзя.

– Я мог уже быть в объятиях любимой, – с ужасом выдохнул я. – Вон… уходи… Придешь еще раз, и я…

– Прости.

Она ушла, а за ней и Мурка, махнув нам рукой на прощание. Я, еле вдыхая воздух, смотрел на оберег и пытался понять, кто и что сделал со мной. Чудень принялся лбом меня толкать, а Клюв, ухватившись за рубаху, когтями ему помогал.

– Уходите все! Уходите вон! Вы все – колдовские отродья!

Прогнал. И просидел до ночи у костра, думая о своем положении незавидном. О том, что мог умереть благой смертью и быть с Лизонькой. Ее убило зачарованное яблоко. Яблоко, предназначенное мне. И то последнее, что защищало меня, – оберег – теперь стал ядом смертельным для меня самого.

И нет больше разницы между мной, проклятыми мертвяками, навями и прочей нечистью. И бесом…

Значит, стал я тем, что больше всего не выношу. Тем, с чем боролся яростней всего на свете.

Ночью я несколько раз прикладывал оберег к сердцу, но убирал в последний момент. Мне хотелось умереть, ведь за меня решили, что я продолжу жить с колдовством в груди. Но ведь раз я жив, значит, на то была Его воля. Его волей Марфа нашла колдунов, или ведьм, или кого бы то ни было еще, и те негодяи сделали свое гнусное дело. Нет, не мне лишать себя жизни, и умру я тогда, когда Ему будет угодно, а до той поры буду делать то, что с самого начала задумал.

И больше никогда. Никуда. Помяни мое слово, матушка-Судьба. Больше не поддамся хитростям твоим.