Утопленник и вправду нашелся. Выловили ниже по течению, а утопился он, спрыгнув с моста, – по словам зевак.

Собравшаяся с обеих сторон деревни толпа смотрела на тело. Жители правой стороны через мост не переходили, что показалось мне необычным; удивляло и то, что человек этот как-то умудрился утопиться, хотя мост не был таким уж высоким. Если приглядеться, то и дно реки увидеть можно было. Тут каждый должен плавать уметь.

– Странно… – пробормотал я.

Обойдя толпу, вступил я на мост и добрался до середины. Перегнулся через парапет – ну, аршинов пять до воды. Не то чтобы хороший способ утопиться. Всякое было в жизни, и падал я с высот разных. Да и течение не самое сильное.

– Ну чего? – спросила Марфа.

– Что-то… как-то… – закряхтел я, почесывая бороду. – Трудно.

– Чего трудно?

– Богу душу отдать отсюдова трудно. Разве что с камнем на шее если сигануть.

– Вы куда полезли, глупцы?! – раздалось с нашей – левой стороны.

– Сгинете! Утащит под воду! – добавили с другой – правой.

– Кто утащит? – спросили мы оба.

– Вертайтесь обратно! – круглый седой мужичок, подле которого стояло несколько воинов, подозвал нас к себе с левой стороны.

– Или сюда! – добавил точно такой же, но уже справа.

– И вправду Зеркальное, – проронила Марфа.

– Так чего происходит-то? – Я спустился к нашему мужичку, но не потому, что он был «наш», а потому, что утопленник был ихний.

– Они новенькие тут, – подсказал Петя. – А это Пивола, староста наш, и охрана его отважная.

– А тот кто? – Марфа указала на другую сторону.

– Эт мой брат, Никола.

– Староста той стороны? – догадалась она.

– А пусть он так думает. На деле же я решаю дела всякие важные тут. От него толку никакого! Так что говорить будете со мной о делах моей деревни! А вы чьих будете?

– Себя самих, – буркнул я.

– Я Марфа, староста Хвойного. Это деревушка внизу под горою.

– Это чего ж не удумают солнцеградцы, – усмехнулся староста левой части Зеркального и продолжил шуткой: – Женщину-то. Старостка получается? Слышал, на низких землях и разума меньше надобно. Дурости делають всякаи.

– Это Буря, отец мой. Богатырь, как видишь. – Она обвела всю могучесть мою рукой сверху донизу.

– Я не… я… – возразил было я, но она перебила:

– И у вас, как я погляжу, события скверные происходят. Под стать богатырю.

– Может быть… – Он почесал усы. Смерил меня взглядом: – Староват, кажись, отец твой для дел удалых.

– Это я-то староват? – сделал я шаг к нему.

Один из воинов полез за оружием, но я успел сорвать с него пояс, так что меч оказался у меня, а воин лишился еще и штанов. Согнул я меч в кольцо и надел на шею непутевому защитнику.

– Беру слова обратно! – Староста поднял руки, широко улыбнулся и добавил: – Как рады мы, что ты проездом оказался в наших местах… Боря?

– Буря.

– Буря! Буренька! Бурешенька! И надеемся на помощь твою в делах наших поистине ужасающих. Ну, что скажешь? Поможешь простому люду?

Все полсотни человек с левой стороны и столько же с правой стороны Зеркального посмотрели на меня.

– А чего делать, – пожал я плечами. – Девчатам – девчачье, а мужикам – наше. Помогу.

Народ заликовал, принялся обниматься. Я кое-как отбился от бабы пышногрудой, обещавшей мне пятерню разом нарожать в благодарность за богатырство мое.

– Лучше уж за скромную плату в десять серебряных, – добавила аккуратно Марфа и потерла мое пузо. – Богатыря такого содержать надо.

– Хм… – Староста ухватился за ус и прикусил его, о чем-то думая.

Петя нашептал ему чего-то на ухо. Я разобрал только слова «ущерб», «молва» и «дева». На «деве» и староста, и Петя сплюнули вправо и влево, покрутились вокруг себя. Выглядело чудно́, но чудного в последние дни видел я уже много.

– Зеркальное – общая деревня. Пять серебряных с меня. Пять с него, – староста указал на правую сторону.

– А я думала, дела вашей деревни решаете вы, – кольнула Марфа острым языком своим.

– Кошель у нас, к сожалению, общий. Коль беретесь за дело, Петя вам все объяснит.

– Беремся, – ответила за всех Марфа.

И мы пошли обратно в «Пчелку».

– Говоришь, богатырь должен простому люду помогать, а сама плату с бедолаг требуешь, – шепнул я.

– Нам жить на что-то надо, – прошипела она в ответ. – Мои монеты с повозкой пропали. Так что либо ты берешься за меч, либо наш певун по три концерта на дню устраивать должен. – Она ускорила шаг.

– А ты чего делать будешь? – спросил я вслед.

Она остановилась и развернулась ко мне.

– А чего даме делать предлагаешь?

– Я… ну, кхм, я просто спросил.

– Делай свои богатырские дела, Буря, – ткнула она пальцем в мою грудь, глянула сердито и добавила: – А я найду себе… «девчачьи» дела.

Мы вошли в трактир.

– А где Соловейко?

– Как про нее услышал, убежал к себе, – ответил Петя, указывая на второй этаж.

Марфа пошла по ступенькам, а я сел за стойку. Мой стакан вновь наполнился хмельным.

– Давай теперь рассказывай, чего это две половины Зеркального друг друга невзлюбили? – спросил я.

– А мы обиделись друг на друга, – ответил Петя.

– Это как?

– Вот эту-то историю, богатырь, я и собирался тебе рассказать. Жили-были…

– Война, кладбище, солнцеградцы тут, горские там, – выпалил я. – И чего потом?

Петя молча смотрел на меня какое-то время, затем покачал головой.

– Тьфу. Уверен, прогнала тебя женушка из дома.

– Почему так решил?

– Да какая баба мужика с таким вредным нравом терпеть станет?

– Мертва моя женушка. Убили ее. А теперь давай к делу.

Петя сглотнул и продолжил:

– Чтобы народ сдружить, сыграли стороны свадьбу, и уродились от этого брака два брата одинаковых.

– Эти Пивола и Никола?

– Ага. Началось это дело, когда им по пятнадцать было. Живем мы как обычно, и девица среди нас живет. Всем помогает, со всеми здоровается, песни поет да пляски пляшет, но вот только однажды задались вопросом мы, а кто она, откуда? Имени-то никто не знает! С одной стороны, такое чувство, что всю жизнь ее знаешь, а с другой – пытаешься вспомнить – и ничего. И все Зеркальное так. Усадили перед собой девицу. Сказали все как есть, и созналась она, что околдовала всех, чтобы мы все ее лик узнавали, будто всю жизнь с нами бок о бок живет, но поклялась, что любим мы ее по-настоящему, за то, какой и была всегда. А она и вправду хорошей была. Но имени назвать не может. Только суженому. Эх, да что ты сделаешь с девицей! Может, и надо было изгнать, но оставить решили. И вот на одном из праздников заявляет то ли Никола, то ли Пивола, что любит ее и жениться собрался на ней. Но то ли Пивола, то ли Никола возражает, что тоже ее любит. Смотрит она на них и выбрать не может. Даже не потому, что любит одинаково обоих, а потому что понять, кто есть кто, не может. Похожи и внешне, и нутром своим. И оба своенравные, горделивые были парни…

– И сегодня остались такими же, – заметил я.

– Ага. С ними с детства все нянчились, а они сели на головы да ноги оттудова свесили. Знали, что обоим уготована деревушка наша. Такие дела.

Ушел Петя в другой угол, посуду мыть.

– Эй.

– А?

– А чего дальше было? Красавица-колдовство?

– А, ну да. – Вернулся. – Братцы-зеркальцы дали ей три года, до восемнадцатилетия обоих, чтобы решила, за кого замуж пойдет. И оба схитрить удумали: разными делами ее сердца добиться. Да не учли они того, что думают одинаково, и стало их соревнование в хорошести потехой для народа. Оба принялись делать правильные дела: то огород вскопают соседский, то пьянчуг помирят. И так уж мы порешили, что кого красавица выберет, того старостой и назначим Зеркального, когда придет срок. Между ними наконец и разница появится, чтоб узнавали, ведь всякому известно: женатый потолще холостого будет. Да и нам решение простое: тот, что семью завел, ответственнее к делу общему относиться будет.

– И чем закончилась история?

– А вот им! – ответила Марфа, спуская за шиворот Соловейко. – Рассказывай им, что мне рассказал.

– Да чего та-а-ам рассказывать, – затараторил напуганный певун, вытирая блестящий от пота лоб. – Ну-у-у-у, влюбились, ну-у-у-у, жениться удумали… И все.

– Ничего не понимаю, – ответил я.

– Подождите-ка, подождите… – округлил глаза Петя. – Так это ты?

– Я?

– Ты!

– Я… – опустил плечи певун.

– А где твоя щегольская шевелюра? Облысел, брюхо отрастил! И общей красивости лишился. Это ж сколько прошло? Двадцать летов…

– Она-а-а меня убьет, – пропел он.

– Будьте добры, всю историю! – потребовал я, стукнув кулаком по столу.

– Дык выбирала красна девица из двух дураков, а потом влюбилась в нашего местного музыканта Перепейку! Ты ж Перепейка! – воскликнул Петя.

– Так ты не Соловейко?

– Эт-о-о творческий псевдоним, – пропел певун.

– И чего потом?

– Послушала его концерт в ночь праздника языческого, на восемнадцатилетие братцев-зеркальцев, и говорит, что не может без него. А этот… прохиндей, ответил, что готов жениться на ней! Ох же горе какое настигло семейство Пиволы и Николы!.. Но смирились братья, коль любит другого. Она ему имя свое и назвала.

– Але-о-о-онка… – произнес певун.

Петька в обе стороны сплюнул, покрутился вокруг себя и продолжил:

– А этот Перепейка ваш в день свадьбы, на мосту, предложил: коль сердце девицы достается ему, то почему бы и должность старосты не присовокупить, чтоб смуты не было.

– Не было… – виновато кивнул Соловейко, который оказался Перепейка.

– И тут-то поняли мы, ради чего затеял все это музыкантишка наш! Ах, позарился на местечко теплое, окаянный!

– Позарился…

– А красавицу не любил!

– Не любил…

– И прогнали мы дурака на все четыре стороны.

– Прогнали, – подтвердил он.

– А что с девой? – спросил я.

Петька поплевал, покрутился и ответил:

– Долго горевала. Уходила в лес да плакала ночами. Возвращалась, обещала исправиться, но вновь сбегала. А два дурака наших так и не женились. Ждали ее. Да вот не могла она забыть Перепейку. И однажды к тридцатилетию братцев-зеркальцев, на праздник наш в честь единения Зеркального, утопилась в реке, прыгнув с моста, утащив с собой бедолагу, что спьяну с поцелуями к ней полез. И теперь каждый год ближе к празднику возвращается навью, песни поет дурманящие, ждет суженого, а на голос ее глупые мужики холостые по ночам выходят, и топит она их нещадно. И поет она все красивше с каждой ночью. В последнюю ночь голос ее все равно что ангельский, всегда забирает кого-нибудь. Неделю назад и я поддался ей. Мне повезло, что через окно второго этажа полез. Упал в навозную кучу, так и проснулся от смрада.

– Когда последняя ночь? – спросил я, и Петя грустно улыбнулся. Стало понятно, что сегодня будет.

– Ночью точно погубит чью-нибудь душу. Всегда так было. А мы, как всегда, с горечью будем праздновать день единенья Зеркального.

– И кто слышит ее?

– Каждый неженатый, каждый женушку разлюбивший и каждый, с другой в постели согревшийся. Так что мужики ночью привязывают себя к кровати да уши грибами и мхом затыкают. Иногда помогает, иногда нет. – Завершая историю, он поднял указательный палец. – Такая у нас технология.

– Скольких утопить успела?

– Каждый год по три-пять мужиков. Так-то мы обычно путников скармливаем ей, – как ни в чем не бывало заметил он. – Для этого ж я комнаты держу. – Затем взглянул на нас и, широко улыбнувшись, добавил: – Но как хорошо, что богатырь появился. Теперь-то ты ей покажешь!

– А чего вы священника не попросили? Видел церковь у вас.

– А нет его, – пожал Петя плечами.

– Куда делся?

– Утопила, – прочистив горло, ответил он. – Ну это ничего. Она, чтобы честно было, и с той, поганой стороны Зеркального, волхва тоже утопила.

– Почему поганой? – спросил я.

– Идолопоклонники, – подсказала Марфа, напомнив о том, что образованна она для женщины уж слишком хорошо.

– Так что оставлены были мы сами на себя в последние годы. Но теперь ты есть у нас! – опять загорланил Петя.

– А ты чего молчишь? – кивнул я на Соловейку, Перепелку или как его там.

– А чего я-а-а?

– Пропой давай, вдруг чего еще знать нам надо, чтоб дело это добром закончилось.

– Да, все ве-е-ерно сказал Петя. Предал я и ее доверие, и жителей Зеркального. Не-е-ечего сказать. Я забрал ее сердце, а она – то, что было мне-е-е ценней всего-о-о.

– И что это? – спросила Марфа. Я тоже задумался: вроде все было при нем. – Может, имеются в виду волосы? Или общая красивость?

– Может, ростом выше был? – предположил я.

– Сло-о-во! Рифму забрала она у меня! Я ж первым стихоплетом этих земель бы-ы-ыл! Эх… это как дать инструмент, а пальцы отсечь! А еще пе-е-ением речь обычную заменила! Жестоко… Прогнали меня жители на все четыре сто-о-ороны.

– А еще ты церковь нашу старую спалил.

– Дык я с горя пытался сжечь себя-я-я! Не получилось. А она на прощание сказала, чтобы возвращался с самой красивой песней, что сочиню в странствиях свои-и-их.

– Ну вот и решение, – хлопнул в ладоши Петя. – Ты пойдешь туда, споешь ей свою лучшую песню, она тебя простит, расколдует, утихомирится и сгинет на тот свет! А? Как вам? Как?

– Нормально, – сказал я и хлопнул певуна по спине. Тот вздрогнул. – Пригодится, наконец, инструмент твой.

– Решено, идемте, – скомандовала Марфа, и пошли мы к выходу, но певун остался.

– Какие же вы глупцы-ы-ы-ы, – пропел он. – Нет у меня! Нет песни! Чего пою – все не то-о-о! Нужна ль ей песня про со-о-олнышко яркое? Или про лес величавый? Или про меч праведный? Не-е-ет, не-е-ет, нет! Песня должна отсюдова идти. – Он пылко стукнул себя пальцем по сердцу. – Так нестись должна-а-а, будто последняя в жизни моей. Но нет у меня такой. Уж прости-и-ите. Свернет шею, как увидит. Считай, не было первого поэта на-аши-их земель.

Подошел я к нему, схватил за сюртучок заморский, поднял и усадил на стул. Взглянул в глаза маленькие, пугливые и сказал:

– Слушай меня, Перепелка.

– Перепейка, – тихо подсказал он.

– Какую есть, такую и споешь, а мы уже походу разбираться будем. Понял?!

Он закивал. На том и порешили.

До поздней ночи времени еще было вдоволь. Зазвал я всю деревню на мост, во главе с братьями-старостами, объяснил им дел наших скверных расклад.

– А как будете призрака ловить? – спросил Никола.

– Кого? – уточнил я. – Деву эту?

Все Зеркальное плюнуло налево, потом направо и вокруг себя покружилось.

– Ага, – ответил кто-то из толпы.

– На него, – указал я на Перепейку.

– Певун твой? – спросил Пивола.

– Не мой он, а ваш. Перепейку помните? Который влюбил в себя навь вашу.

Вначале утихли все, подумали, а потом поняли, кто есть кто. Ох, ослепли же братья-старосты от злости. Каждый стражу свою за головой первого поэта земли нашей отправил. Опять пришлось голосом громовым всех утихомирить:

– Хватит! Коль жить хотите спокойно, слушайте меня!

– А где шевелюра твоя щегольская? – спросил Никола, пропустив мои слова мимо ушей.

– И пузо где подобрал? – добавил Пивола.

– И волосы прокляла, получается!

– И общую красивость!

– А уши чего растопыренные?!

Вопрошали со всех сторон.

– Да чего-о-о прист-а-а-али-то! – возмутился тонким голосом Перепейко. – Какой стал, такой стал. На себя посмотри-и-ите. С бородавками да прыщами. Жизнь потаскала меня от коровника к коровнику, по-о-оняли? И все ради ва-а-ас! Ради вас я путешествую! Песнь ищу ту самую, что навь просит. Лучшую. И никак найти не могу. А может быть, если бы не прогнали меня – красавцем бы оста-а-ался! И старостой хорошим бы-ы-ыл бы. Мудрым и справедливым. А теперь вот чего осталось от меня-а-а. Если не перестанете обижать, уйду! До конца жизни бу-у-удете утопленников из речки вылавливать. Останется десять верных женам мужиков, и-и-и все!

Народ замолчал, наказ принял и разошелся кто куда, а я пошел отряд свой проведать. Звериную… и мертвую его часть.