Так и направился к деревушке, носившей, судя по табличке, название «Зеркальное». Зеркальной она и оказалась, делимая рекой да мостом каменным ровно посередине. С обеих сторон по три десятка хижин взбирались на одинаковые холмы, где на верхушках восседали два самых богатых и самых похожих друг на друга дома.

– О, дела, – почесал я затылок. – Не было ничего, а теперь есть. Только мост этот древний и помню. Сражались мы на нем с супостатом, вновь и вновь волнами из мечей сталкиваясь, пока не захватили его. И кровушки столько здесь пролили, что реку эту Кровавою назвали.

Закончил я мрачный рассказ, который слушал весь мой отряд. Челюсть Мурки отвалилась – может, от самой истории, а может, потому, что ни на чем не держалась.

– Что-то как-то скучно у вас с этим, – скривилась Марфа.

– Как это скучно? Да тут такая битва была! Столько великих воинов сделалось в тот день! И столько же пало…

– Да я не о битве, а о названиях. Кровавый царь, мост Кровавый, и река, дайте-ка подумать, тоже Кровавая. Совсем без воображения. Вот как смотрю, так и называю. – Она оглядела половинки деревни. – Конечно, и место это Зеркальным назвали, потому что похожи обе стороны друг на друга.

– А как твоя-а-а-а деревушка называется? – спросил Соловейко.

– Хвойное.

– Поэтично, – кивнул он со знанием дела.

– А знаешь почему? Потому что я ее переименовала. Раньше называлась Лесное. – Она скорчила рожу и голосом стариковским произнесла: – Ох, как же нам деревню назвать, которая в лесу находится? Лесное! Прекрасно… Глупый люд.

Марфа обошла всех нас и, гулко топая, зашагала навстречу местным жителям, повылезавшим на шум. Я собирался за ней, но остановился, оглядел наш чудной отряд.

– Таким составом нам к люду нельзя…

– Каки-и-и-им? – спросил Соловейка.

– С певуном.

– Да как так… как… да я ж… отсюдашний… как… А что мне де-е-е-елать? Как мне бы-ы-ыть?

– Да шучу я. С Чуденем нельзя и с Муркой.

Мурка снял черепушку, почистил и надел обратно на плечи, а зверь как раз зарыл свои дела в землю. Понюхал, кивнул проделанной работе и вернулся к нам. Марфа тем временем уже входила в какую-то избу.

– Самое время выпить. И выспаться. Вы-ы-ыспаться и вы-ы-ыпить! – запел радостно Соловейко и побрел за ней.

Зайдя глубже в лес, я выбрал дерево побольше. Протянул вокруг него веревку, приставил к стволу Мурку и принялся завязывать. Смотрю в его пустые глазницы, а он на меня. Или сквозь меня.

– Не смотри на меня так. Мы весь этот путь из-за тебя затеяли. Нет к тебе доверия. Ты людям зла хочешь. Так ведь?

Мурка подумал и кивнул.

– Вот. Погубить крестьян задумал. Так?

Мурка без думания кивнул сразу.

– Точно?

Мурка кивнул основательно.

– Вот поэтому и придется тебя связать. Так что ты не обижайся. Хотя чему там обижаться… – Я пригляделся. Вроде было в его голове совсем пусто. А коль пусто, то и нет там никаких мыслей. Да и сердца нет за ребрами. Так что и чувств, получается, нет никаких. Просто кости, связанные колдовством.

– Все! – произнес я, затянув узел. – Крепко?

Мурка кивнул.

– Эт хорошо.

Я отвлекся: услышал где-то с холма болтовню людскую. Ползком, без шуму вылез из кустов, и Клюв, делам хитрым обученный, сел на плечо. Увидели мы крестьян – те забрасывали ведра в колодец. Вытащили, посмеялись чему-то своему и ушли.

– Вроде люд нормальный… Обычный, – прошептал я. – Что думаешь, Клюв?

– У-у, – ответил тот.

– Если злыдни какие, то нет уже Марфы на земле. Ну ладно, теперь найдем ее… Да чтоб тебя!

Смотрю на Клюва, а тот уже уселся на черепушке Мурки. Сам Мурка сидит на травушке и с божьей коровкой играет как ни в чем не бывало. Подхожу к дереву – а веревка с самыми хитрыми военными узлами на месте висит, шесть раз вокруг ствола обмотанная.

– Эй, Мурка! Поди-ка сюда.

Мурка спустился с холма. Упал, развалился на костяшки, а я терпеливо дождался, пока обратно соберется.

– Я тебя привязывал?

Он кивнул.

– А зачем тогда развязался?

Он пожал плечами.

– Совсем труд людской не уважаешь! Как ты вообще… Так. Мурка. Ты помнишь, что ты часть моего отряда?

Он кивнул.

– И мы вышли в Большой военный поход.

Он покачал головой.

– Да это временное название!

Кивнул.

– В общем, ты должен быть мне верным. Ты дал клятву.

Он склонил голову.

– Не-а. Было. Клюв, подтверди.

– У-у?

– Да чтоб вас. А ну, Мурка, дай клятву верности! – приказал я. Он кивнул. – Вот! Теперь ты должен беспрекословно выполнять мои команды. Ты останешься у дерева. Понял? Вот тут. – Я указал на дерево. – Чудень, будешь его охранять.

Зверь заскулил.

– Надо. Если Мурка потеряется, то все было зря. Значит, не найдем мы мертвячье логово. А мы же хотим его найти и уничтожить?

Чудень закивал и запрыгал кругами. Я подумал, что он сам выглядит как псина из преисподней, особенно если чихнет. Да, этих двоих лучше никому не показывать.

– Вот и все. Клюв, если будет чего неладно, летишь сразу… – Я посмотрел в его стеклянные разноцветные глаза и махнул рукой. – Ну тебя. С ветки не падаешь – уже хорошо. Маришка, только на тебя надежда. Вверяю тебе наш отряд. Если чего – скачи ко мне. Договорились?

Маришка кивнула. Я посмотрел на солнце, лениво поднимавшееся над горой.

– Вам – зверям и адовым отродьям – отдыха не надо, а если надо, то поле, кусты да деревья есть. А нам, людям… – Я подумал о царском ложе. Каким же болваном надо быть, чтобы к шестому десятку от такого матраса отказаться. Иноземный. Османскай! Эх… – Думается, сегодняшний день проведем тут, в Зеркальном. Почивать будем да раны залечивать. А завтра с утреца в путь пустимся. Жрать чего сами добудете?

Чудень поднял заднюю лапу и справил нужду малую на ногу Мурки. Тот на это с интересом посмотрел.

– Чудень, не грызи Муркины кости просто так. Коль убежит, заберешь черепушку и к дереву обратно приманишь.

Все с планом моим согласились, и вскоре вошел я в деревушку – на левой стороне, там же, где и Марфа. В конце концов, мы воевали с этого берега, а те – с другого.

Местный простолюд проводил меня взглядами. Ничего странного я в них не увидел.

– «Ты-ра-к-тир Пы-ы-ы-чел-ка» – прочитал я вывеску.

Нормальные люди харчевнями именуют такие места. Или корчмами.

Я вошел, а там, конечно, поутру никого толком не было, лишь несколько мужиков оценили мой вид и вернулись к болтовне. Я стал оглядываться. Изнутри помещение оказалось довольно просторным, по лестнице можно было подняться на второй этаж к трем одинаковым дверям. Вот там-то я и переночую.

Подошел к стойке, а там рожа знакомая – мужичок с усами, лихо закрученными, и ростом мне по пояс.

– Ты?! – раззявил я рот.

– Я?! – опешил он.

– Ты! – утвердился я во мнении.

Голос тот же. Прищур хитрецкий тоже.

– Я! – согласился он. – А что я?

– Ты что тут делаешь?! Ты ж медовщик из Хвойного! Как тебя? Петя… у-у-усатый!

– Я? Не-а. Нетушки. Я никакой не медовщик. Я постояльщик.

– А это кто?

– Тот, кто двором постоялым заведует. Комнаты сдаю. – Он указал на второй этаж.

– А там написано «трактир». Тогда ты трактирщик.

– А я и то и се, – ответил он.

– А звать тя как? – не поверил я хитрецу.

– Петей, – пожал он плечами.

– Чего-чего?! Того, из Хвойного, тоже Петей звали! Шутки шутишь! Ты как раньше нас сюда подоспел? – схватил я за шиворот вруна и к себе потянул, а он как завопит:

– Спасайте, братцы! Побивают почем зря!

Встали мужики из-за стола и к нам направились.

– Бу-у-уря? – В трактир вначале вошел музыкальный инструмент, а затем и Соловейка.

– Буря! – рявкнула Марфа, высунув голову со второго этажа.

– Посмотри на него! Ваш медовщик! Петя! – Я снова потянул его через стойку и показал ей.

– Я не виноват, что отец одно имя всем нам дал! – возмутился Петя.

– Братья?

– Братья.

Отпустил я его. Народ успокоился и вернулся за стол. Марфа, пригрозив мне пальцем, громко хлопнула одной из дверей, а певун сел рядом. Я спросил:

– Почему каждого – Петей?

– Отец поклялся, коль сын родится, Петей назвать в честь первого старосты нашей деревни, а родилась тройня. Почесал репу и решил, раз слово дал, то держать надо. Вот и появились на свет божий Петя первый, Петя второй и третий, тоже Петя.

– Три Пети? А ты какой из них? – спросил я.

– Я второй! – удивился он. – Слепой, что ли, богатырь? – махнул на меня рукой. – Ну ладно, вижу, ты уже дед. – Он показал на своем лице воображаемую бороду. Я потрогал свою – белую, густую. На месте. Ух, отрезал бы голову наглецу.

– Меня Бурей звать.

– Имя под стать грозному виду.

– И де-е-ел он натворил столько же-е-е, – пропел Соловейко, привлекая внимание утренних посетителей трактира. – Да бу-у-удет вам известно, что пред вами стоит воин, горе-е-е этой давший назв…

– Замолчи, – отрезал я. – Был воином при царе Владиславе… – посмотрел на мужиков, оценил хмурый вид и решил, что не нравится им царь, да и припугнуть будет хорошо, – Кровавом. Свое отвоевал и теперь жизнь мирную веду. Я ныне никто. Лучше приветствуйте своего. – Я кивнул на певуна, а тот, вместо того чтобы возгордиться, вдруг скорчил испуганную гримасу.

– Замолчи-и-и, – теперь отрезал он, растянув наглый приказ в тонком девичьем припеве. – Ой, прости, Буря. Я путешественни-и-и-ик. Просто путешественни-и-и-ик. Наслышан о Зеркальном. Об истории вашей. Пришел посмотреть, не врут ли лю-у-уди.

– О какой это истории? – усмехнулся Петя.

– Вашей. И о лю-у-у-удях добрых!

– Добрых? – переспросил он, подавшись вперед.

Все пять посетителей «Пчелки» нервно зашептались.

– И о богатырях в-а-а-аших, наконец!

– Богатырях?! – спросили все.

– А нет у вас таких? – Он посмотрел на каждого, и все они опять запереглядывались. – Совсе-е-е-ем, что ли?

– Не-а. У нас отродясь их не было, – отрезал Петя. – Ни-ка-ких. Да и лет Зеркальному немного. Лет сорок. Быть может, не знаете, гости добрые, что первым появилось тут и из чего, так сказать, деревушка наша выросла.

Я знал, да и Соловейко знал. По взгляду я понял. Но оба мы промолчали.

– От кладбища. Ты, Буря, наверное, слыхал о битве на Ромашке. Многих воинов тогда потеряли. И наша, и ихняя сторона. Кто мог, тот тело покойника в родные места увез, а кто нет – тут схоронил. Огляделись мы все и решили, что хоть земля кровью и окроплена, но все равно земля. Ровная, плодородная, речка вон течет… Решили тутова жить. На одной стороне мы – солнцеградцы бывшие, а на другой – они, если так можно выразиться, горноградцы бывшие. И жили мы в добром здравии, пока…

– Мне б комнатушку, – прервал я его сказ. Ух, в скольких местах был, везде находится бездельник, ищущий уши приезжие, чтобы историю места своего рассказать. Еще и дольет в котел глупостей всяких сказочных для пущего вида. Нет уж. Хватит с меня. Я указал наверх. – Есть свободная?

– Есть, – ответил он, нахмурившись. – Три бронзовика за ночь.

Сунул я руку в кошель, достал предпоследнюю серебряную монетку.

– Женщина заплатила?

– Не-а. Сказала, богатырь заплатит.

Я посмотрел на себя и на Соловейко. Решил, что он на богатыря не очень похож.

– И за меня-а-а, пожалуйста, – робко пропел член моего отряда. Бывший. Просто он об этом еще не знал. – Прости, Буря, меня ж ограбили разбойники. Ничего-о-о не оставили.

– Ладно. И за него бери. Три комнаты, три гостя.

Два ключа оказались на столе.

– Простите, очень в отхожее место хочется. – Соловейко схватил свой ключик и побежал наверх.

Я тоже собрался было, но услышал из-за спины голос Пети:

– Слушай. Не знаю, богатырь ты или нет, и меча у тебя не вижу совсем, но, как я понял, воин ты способный. Есть у нас одно…

– Нет, – отрезал я. – Не-а. Даже если у вас тут нави обитают. Дураков нет. Ищи другого храбреца.

Как я и говорил, в любой деревне со мной происходило одно и то же. Послушаешь местные сказки, а потом начинается: «Помогите, спасите!» Нет уж. Напомогался. Больше Судьбушка коварная меня не заставит в эти игры играть. Вот, взял одно заданьице, последнее, и все. Вернусь на болото, дострою дом и буду тихо жить, а каждый, кто с просьбой придет, лепешкой навоза на лице отделается.

Заскрипели под ногами моими грозными ступеньки. Поднялся я на второй этаж. Первую комнатку взял Соловейко – теперь уже подозрительный певун, раз умолчал, что отсюдашний он. Да и никто не узнал его… Вторая комната досталась Марфе. Не удержался, прильнул ухом к двери. Не для постыдных дел, конечно! Просто кто знает, что за люд живет тут? Ничего не услышал. Думал постучать. На всякий случай. Ых… Оставил. Дорога была тяжелой, опасной. Надо выспаться по-человечески.

Зашел в третью комнатушку, ничего собой не представляющую. Кровать, сундук, стол да стул. Окошко на всю деревушку. Тьфу. И вправду зеркальная оказалась, теперь-то видно стало: на той стороне, за речкой, вижу такой же трактир, и заселился туда небось такой же бывший царь чего-нибудь, и смотрит на меня с ухмылкою. Ведь зеркальный мир – он такой. На одной стороне добро, а на другой, стало быть, зло. Я-то точно добро, а там если и обитает какой-нибудь Буря, то злым будет.

Ну, не беда. С царями у меня разговор короткий. Многих бывшими сделал.

Лег на кровать, еле выдержавшую вес мой, и уснул.

Не мог я знать в тот момент, что дух неупокоенный действительно житья простолюду зеркальному не давал. В Солнцеграде духов этих называли навями, а эти непонятные, пограничные дали свое название – призрак.