Следующий день был полон переживаний. Ковёр лежал на крыше под солнцем, и от него шёл пар. У этого пара был запах, как у тумана в тропических лесах (так нам с Виталькой, по крайней мере, казалось). Высыхал ковёр медленно, и, когда мы попытались взлететь на нём, он даже не шелохнулся.

Виталька глянул на меня тоскливыми глазами.

— Неужели всё?

Я пожал плечами. По правде говоря, у меня слёзы в горле скреблись. Но я мужественно сказал:

— Он такой сильный, такой волшебный. Не может быть, чтобы от дождика совсем испортился.

Приходила Ветка и жалостливо гладила влажную шкуру ковра. Несколько раз мы навещали Ветерка.

— Ну как? — спрашивал он с крыши.

— Пока не высох. Подождём, — бодро говорили мы. — Может, к вечеру высохнет.

Но и вечером ковёр не хотел летать…

Зато утром нас ждала радость! Мы проснулись одновременно. Враз кинулись к окну, выбрались на крышу и сразу поняли, что ковёр стал прежним — лёгким, шелковисто-мягким, летучим. Он лежал так, словно дожидался нас!

Мы плюхнулись на его ласковую тёплую шкуру и взмыли к зениту. Было раннее утро. Во дворах радостно орали петухи.

В этот день у Ветерка вернулась мама. Она оказалась совсем не строгая, весёлая.

— Бедненький! И ты всё это время сидел на крыше? — воскликнула она, узнав, что Ветерок добросовестно отбывал домашний арест. — Я же просто забыла тебя отпустить! Не сердись, сынуля, я больше не буду!

Ветерок тут же отпросился у неё к нам в гости. С ночёвкой!

Мы показали ему своих картонных солдат, Виталькины картины, наше оружие, телескоп и все другие сокровища. Мы устроили показательное сражение наших армий, которое затянулось до вечера. А поздно вечером мы похитили из дома Ветку и отправились в полёт. И нам было так же радостно, как в первый раз. Потому что мы заново открывали высоту и ночной город, блеск вечерних звёзд и струящийся тёплый воздух. Для Ветерка.

Ничто не омрачало в те дни нашу радость и нашу дружбу. Почти ничто. Лишь неудачные полёты Ветерка на ковре-самолёте вызывали у него досаду, и мы чувствовали себя немного виноватыми. Наш ковёр его не слушался.

— Не могу я, — печально говорил Ветерок. — Как-то не верится каждый раз, что он возьмёт и полетит. Вот если бы у него штурвал был…

Мы его понимали. Всю жизнь Ветерок думал о самолётах и представлял, как сжимает в ладонях ручки управления. Без этого он не мог вообразить полёта.

Но не могли же мы приделать к ковру-самолёту штурвал!

— Ничего, — утешал нас Ветерок. — Я ещё научусь, честное слово. А пока не всё ли равно, кто им управляет? Мы же летаем вместе.

— А хорошо бы куда-нибудь в дальнее путешествие… Ага? — сказал Виталька.

И мы все сказали «ага». Может быть, Ветка и Ветерок просто так сказали, а я от всей души. Дальнее путешествие — это была наша давняя мечта.

Нам часто везло в то лето. Повезло и с путешествием. Тётя Валя получила от старой подруги открытку из соседнего города. Она целый день ходила задумчивая, а потом спросила, можно ли на нас положиться? Проживём ли мы самостоятельно двое суток, пока она съездит навестить друзей юности?

— Зачем самостоятельно? — сказал я. — Мы поживём у нас. Всё будет в порядке, тётя Валя, — и выразительно посмотрел на Витальку.

Двое суток! Дальние полёты, неизвестные края!

Мы смотрели на тётю Валю такими искренними глазами, что она не заподозрила нас ни в каких тёмных умыслах. Я сбегал домой, а затем сообщил тёте Вале, что мама просила о нас не беспокоиться. На самом деле мама и не ведала об отъезде тёти Вали. Она с утра до вечера пропадала на работе в библиотеке, потому что половина её сотрудников была в отпуске.

Следующим утром мы проводили тётю Валю на вокзал и помчались к Ветерку. Он вместе с Веткой примерял к раме велосипеда какую-то странную конструкцию: узкие решётки из деревянных реек, обтянутые полиэтиленовой плёнкой.

— Это что? — удивился я.

Ветерок и Ветка слегка смутились.

— Это… вроде крыльев, — сказал Ветерок. — Если разогнаться с горки, может, он взлетит… как самолёт.

Я удивлённо моргал. Взлетит? Для чего эта дребезжащая «этажерка», когда есть ковёр-самолёт?

— Зачем… — начал я. И замолчал. Увидел, что Виталька смотрит на Ветерка и Ветку грустно и понимающе. Главным образом, на Ветку. А она почему-то покраснела, стоит, отвернувшись, и мотает на палец отросший локон. Эх, Ветка, Ветка…

Я ничего не стал говорить. Потому что понял: Ветерок и Ветка нашли свой ковёр-самолёт. Вернее, мастерили его. Он получался у них неуклюжий, тяжёлый, но не всё ли равно? Им было хорошо вдвоём, у них появилась своя сказка.

И тут уж ничего не поделаешь. Я всё-таки сказал:

— Тётя Валя на два дня уехала. Может, слетаем в дальние леса? До вечера?

Ветерок поднял честные глаза. И было видно, что лететь он не хочет, а отказаться не решается — боится нас обидеть.

— Или давайте так, — торопливо сказал я. — Мы сперва слетаем на разведку, а в другой раз — все вместе.

Он улыбнулся благодарно и облегчённо.

— Давайте! Мы пока достроим, а потом — вместе…

Нет, мы не обиделись на Ветерка и Ветку. Лишь один раз Виталька, собирая в сетку-авоську продукты для дальнего путешествия, печально сказал:

— Вот такие дела…

А я вдруг вспомнил, как на краю ковра-самолёта Ветка танцевала танец «Звёздочка».

— Лишь бы они руки-ноги не поломали на своём драндулете, когда будут испытывать, — озабоченно сказал я.

— Не успеют, — откликнулся Виталька. — Пока строят, мы уже прилетим.

Это был наш самый долгий и самый радостный полёт. Путешествие над безлюдным громадным лесом. Город затерялся на горизонте, пропал за верхушками берёз и елей. Теперь казалось, будто вся планета поросла косматой лесной шубой.

Мы неторопливо плыли у самых вершин деревьев. С чем это можно сравнить? Пожалуй, когда поезд идёт по крутой насыпи над лесом, деревья так же проплывают под вами. Высуньтесь в окно, посмотрите: если насыпь крутая, это похоже на полёт. Но не очень похоже.

Вагон вас несёт с лязгом и стуком, встречный ветер отдаёт гарью, и нельзя остановиться, замереть над лесом. Нельзя рассмотреть ни белку в тёмном круге дупла, ни гнездо со смешными тонкошеими птенцами.

А мы плыли в тишине, только деревья шумели негромко и ровно. Юго-западный солнечный ветер перекатывал через нас волны тёплого воздуха. Мы лежали на ковре, свесив головы, и заглядывали в лесную глубину. Она была похожа на зелёное стекло. На траве и кустарниках качались рыжие пятна солнца. Вспыхивали, как фонарики, цветы шиповника. Искрами горела смола на сосновых стволах.

Один раз мы увидели ярко-оранжевую лису. Она тоже нас увидела и пустилась удирать среди деревьев. Наверно, приняла ковёр за громадную хищную птицу. Мы погнались за ней, но лиса юркнула под кучу валежника и пропала.

Иногда мы ныряли с высоты в лесной сумрак и, как индейцы, прыгали среди кустов и папоротников. Иногда устраивали привалы на лужайках, поросших земляникой, и на старых просеках, где среди высокого иван-чая и львиного зева жужжали, как тяжёлые пули, шмели.

А ещё нам нравилось замереть над большим деревом и осторожно потрогать самый верхний листик берёзы или мягкую кисточку сосны. Будто щекочешь хохолок на макушке задремавшего великана.

Маленькие лесные тайны, неторопливый полёт, тёплый ветер завораживали нас, и время бежало незаметно. Часов мы не взяли, но по солнцу видели, что давным-давно перевалило за полдень.

Об этом говорили и наши желудки — они настойчиво требовали обеда.

— Давай долетим до вышки и там поедим, — предложил Виталька. — А потом потихоньку домой двинем. На первый раз хватит.

Большая, сложенная из брёвен геодезическая вышка поднималась над лесом. До неё было километра два. Она была совсем не похожа на наш мезонин, но привычное слово «вышка» наталкивало нас на мысль о приюте и отдыхе.

— Давай, только скорее, — согласился я.

И мы дали ковру полную скорость. Ветер сразу перестал быть тёплым. Он прижал к головам наши волосы, набился в уши, забрался мохнатыми лапами под рубашки. Засвистел по-штормовому. Стало не то чтобы холодно, а как-то неуютно. Мурашки побежали по коже.

Взять с собой одежду потеплее мы, конечно, не додумались. Пришлось убавить разгон.

— Ладно, — сказал Виталька. — Куда нам спешить? Вышка — вот она.

Мы хотели устроиться на одной из дощатых площадок и там пообедать. Но, подлетев к вышке, увидели тёмное лесное озеро. Оно было совсем недалеко от нас. Его обступали сосны, а воду окружало узкое кольцо песчаного берега.

Мы, разумеется, радостно завопили и спланировали на песок. Кубарем покатились на него с ковра. Песок был сухой и тёплый. В нём перемешались сухие сосновые иглы и похожие на маленьких ёжиков шишки, но это нас не пугало. Дно озера оказалось твёрдым и ровным, а тёмная прозрачная вода была прогрета насквозь.

Мы искупались, сжевали половину наших запасов, зарылись в песок и подремали. Потом ещё искупались и снова немного пообедали. Затем выкупались ещё разок.

— Пожалуй, пора… — нерешительно сказал Виталька.

— Угу, — сказал я. — Только ещё разик окунёмся…

Наконец мы на мокрое тело натянули одежду и взлетели повыше, чтобы ветер и солнце обсушили нас.

— Смотри! — крикнул Виталька.

Недалеко от озера, посреди большой поляны, стоял дом. Один-одинёшенек среди лесного моря.

— Разведаем? — спросил Виталька.

Мы осторожно снизились почти до самой крыши. Она была тёмная, горбатая. На прогнивших досках зеленел бархатный мох.

Сразу было видно, что давно здесь никто не живёт: вокруг осевшего крыльца стояла высокая непомятая трава.

До сих пор мы встречались с маленькими лесными загадками. А брошенный дом — это загадка серьёзная. Может быть, здесь настоящая тайна.

Разве могли мы улететь, не узнав этой тайны?