Слуга принес книги рано утром: аккуратно перевязанную стопку в плотной бумаге. Развернув сверток, я с интересом принялась изучать учебники. Они разительно отличались от тех, с которыми я привыкла работать в школе: никаких четких блоков с заданиями разного уровня сложности, никакой системы «от простого к сложному», никаких специальных упражнений для развития фонематического слуха.

Первая книга, облаченная в мягкую кожаную обложку с золотым тиснением, называлась «Азбука для юных леди и джентльменов». На форзаце виднелась изящная надпись чернилами: «Софи Бельмонт, 5 лет».

Я осторожно перевернула первую страницу и невольно улыбнулась. Все буквы здесь представали как небольшое произведение искусства: «А» красовалась на алом яблоке, которое держала изящная дама в бальном платье, «Б» пряталась в букете белых роз, «В» вилась виноградной лозой по беседке. Конечно, современные буквари тоже используют картинки-ассоциации, но там все намного лаконичнее: яблоко, белка, ворона… А здесь каждая иллюстрация превращалась в целую историю.

Между страницами я то и дело находила засушенные цветы и листья, аккуратно заложенные промокательной бумагой. На полях встречались карандашные пометки: то звездочка около особенно понравившейся картинки, то неумело нарисованный цветок. Я невольно вспомнила, как мои ученики тоже любили рисовать на полях прописей, и как порой приходилось делать им замечания. А ведь, возможно, эти рисунки — часть естественного процесса освоения письма, попытка руки привыкнуть к движениям карандаша…

Вторая книга, «Первые истории для чтения», заставила меня задуматься о построении программы обучения. В современных учебниках тексты подбираются по принципу постепенного усложнения слоговой структуры: сначала простые открытые слоги, потом закрытые, затем стечение согласных… Здесь же истории, казалось, подбирались исключительно по содержанию: о благородных поступках, о дружбе, о важности быть внимательным к другим.

«Интересно, — подумала я, разглядывая витиеватые буквы, — как бы отреагировали мои коллеги на такой подход?» Методика, построенная на красоте и эмоциональной вовлеченности вместо строгой системы… И все же что-то в этом было. Ведь чтение — это не только техника складывания букв в слоги. Это ещё и радость от красивой истории, и удовольствие от самого процесса.

В третьей книге обнаружились прописи с заданиями для письма. Каждая страница представляла собой маленькое произведение искусства: буквы были вплетены в узоры из цветов и лент, образовывали затейливые орнаменты. «Слишком вычурно для Грейс, — подумала я, — ей нужно научиться простому, четкому письму. Но сам принцип перехода от простых элементов к сложным…»

Я достала чистый лист бумаги и начала набрасывать план занятий. Нужно было найти правильный подход — Грейс хоть и юна, но её не увлекут истории про кукол и бальные платья. В свои шестнадцать она больше интересуется практическими вещами.

Вместо изящных дам с веерами я могла использовать то, что ближе к её миру: кухонная утварь, швейные принадлежности, названия тканей… В конце концов, она помогает матери с шитьем и явно гордится этим умением. А истории для чтения… Я задумчиво перелистнула страницы сборника. Некоторые из них вполне подойдут — про честный труд, про то, как важно не сдаваться перед трудностями. Такие вещи находят отклик в любом возрасте, особенно когда сама жизнь уже научила их ценить.

Мой взгляд снова упал на детские пометки на полях. Интересно, поможет ли Грейс такой же творческий подход? В конце концов, взрослые тоже учатся лучше, когда процесс обучения затрагивает не только разум, но и чувства. Может быть, позволить ей тоже делать свои пометки, зарисовки, закладывать странички с важными словами?

В голове постепенно складывалась система. Утром мы могли бы заниматься письмом — когда руки еще не устали от работы. После обеда — чтением простых текстов. А вечером, когда дневные обязанности выполнены, можно практиковаться в написании тех слов, которые особенно нужны ей для работы.

Я уже представляла, как покажу Грейс эти книги. Нужно будет обязательно объяснить, что они — не просто старые детские учебники, а часть проверенной временем системы обучения. В конце концов, если по ним училась сестра герцога…

На дне свертка обнаружились еще книги — сборник сказок в тисненом переплете и несколько томов потоньше, с более сложными историями. А под ними — альбом для рисования в простой кожаной обложке, потертой по краям.

Первые страницы были заполнены цветами: розы, лилии, анютины глазки… Некоторые совсем простые, детские, с пятью острыми лепестками, другие — более сложные, с тщательно прорисованными тенями и оттенками. Я вспомнила слова Винса о том, как юная леди Софи могла часами разглядывать цветы в саду и плести из них венки. Но эти рисунки… Неужели она делала их по памяти?

Постепенно среди цветов начали появляться другие рисунки. Вот высокий мужчина в парадном камзоле — несомненно, герцог, хотя и изображенный с той особой детской манерой, где главное внимание уделяется деталям костюма, а черты лица намечены лишь несколькими штрихами. Но даже в этом наброске угадывалась его характерная прямая осанка. На следующей странице — служанка, склонившаяся над шитьем.

А потом я увидела её — женщину в темном платье, сидящую на садовой скамье. Рисунок был выполнен более уверенной рукой, чем предыдущие, но бумага казалась странно шершавой и волнистой, как будто на нее когда-то пролили воду. Или… упали слезы? Я всмотрелась внимательнее: спокойное лицо с легкой полуулыбкой, волосы, собранные в простой пучок, в руках — книга. Должно быть, это была их мать, Катарина Бельмонт.

Я осторожно провела пальцем по деформированной бумаге. Следующие страницы были пусты, если не считать нескольких незаконченных набросков в углах. Словно художница внезапно потеряла интерес к творчеству… или ее здоровье настолько ухудшилось, что она уже не могла продолжать рисовать.

От тягостных мыслей в груди стало тесно. Я отложила альбом и вышла на балкон. Лето уже потихоньку вступало в свои права, хотя по-настоящему жаркие дни еще не наступили. В саду пахло свежескошенной травой и цветущей сиренью. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать неприятное чувство.

И тут я услышала это — надсадный, глухой кашель, доносившийся из западного крыла дома. Там располагались основные герцогские покои, куда мне не было хода.

Кашель явно принадлежал ребенку. Софи. Это должна была быть она.

Приступ длился долго, словно девочка никак не могла остановиться. Я стиснула перила, борясь с желанием что-то сделать. Нельзя вмешиваться. Герцог не одобрит. Он ясно дал понять, что всё, что касается его сестры — не моё дело.

Кашель перешел в судорожные всхлипы.

«Это — не твоя забота, — твердил внутренний голос. — У девочки наверняка есть няня, лекарь… К тому же, тебе запрещено бывать в той части замка».

Новый приступ кашля, еще более мучительный. Всхлипы превратились в рыдания.

По спине побежал холодок, я знала, что навлекаю на себя неприятности, но не могла просто делать вид, что ничего не происходит.

Развернувшись, я быстро направилась к двери. Нужно хотя бы узнать, не требуется ли помощь. Если там есть кто-то из слуг, я просто уйду. В конце концов, я всего лишь проявляю участие к сестре мужа. Что в этом плохого?

Как выяснилось позже, в понимании герцога: абсолютно всё.