Знаете, я всегда считала, что наш дом — это тихое, уютное место. Ну относительно тихое. И относительно уютное. Скелеты не в счет, призраки не в счет, периодические взрывы в лаборатории не в счет. В целом тишь да благодать.

Это было до того, как баба Маша стала живой.

Первое утро после катастрофического эксперимента началось с того, что я спустилась на кухню и обнаружила там Мариэль, она стояла перед пустыми полками местного холодильника, словно переживая личную трагедию. Собственно, она ее и переживала.

— Тут нечего есть, — сообщила она тоном, каким обычно объявляют о конце света.

— Доброе утро.

— Какое доброе? Я голодная! — Она повернулась ко мне, а я с трудом подавила желание сделать шаг назад. Живая баба Маша была значительно более внушительной, чем призрачная. — Я уже пятьдесят лет не ела, и теперь мой желудок намерен наверстать все упущенное немедленно! Где Нари?

— Нари сбежала, — напомнила я.

— Сбежала, — повторила она мрачно. — Сбежала с этим нерадивым идиотом, моим правнуком, будь он неладен. Я его, между прочим, в свое время в люльке качала. Качала! А он что? Уволок единственную приличную кухарку в этом доме!

Возразить мне было нечего. Во-первых, я и сама была не прочь вернуть Нари и ее стряпню, а во-вторых, правнук Мариэль действительно не отличался умом и сообразительностью. Лучше бы попугайчика завели, честное слово.

— Корнелия.

— Да?

— Иди найди мне что-нибудь поесть, пока я не начала грызть мебель.

Я нашла какие-то сухари и остатки вчерашнего супа. Баба Маша посмотрела на это с таким выражением, будто я предложила ей отведать опилок, но все съела, быстро и с плохо скрываемым остервенением.

— И вообще, — сказала она, пока я пыталась раздуть огонь в очаге, — тут воняет.

— Чем?

— Склепом. Заброшенным. — Она деликатно повела носом. — Нет, серьезно. Вы тут вообще окна открываете?

— Это специфика дома.

— Это специфика запущенности. — Баба Маша оглядела кухню с видом полководца, оценивающего поле битвы. — И холодно. У меня ноги мерзнут. Пятьдесят лет не мерзли, а теперь мерзнут. Это издевательство.

— Баб Маш…

— И одежда! — Она дернула себя за подол платья, которое выглядело примерно так, как и должна выглядеть одежда пятидесятилетней давности — то есть формально цела, но с точки зрения моды представляет собой исторический артефакт. — Я в этом на улицу выйти не могу! Надо мной будут смеяться!

— На улицу тебе вообще нельзя. Ты же сама говорила — никто не должен знать, что ты...

— Что я ожила, да, помню, не надо напоминать о моем несчастье! Кредиторы, родня, все эти племянники с племянницами, которым я уже успела раздать наследство — если хоть один из них узнает, мне конец. Они меня живьем закопают.

— Технически ты сейчас живая, так что...

— Корнелия.

— Молчу.

Я помолчала. Баба Маша помолчала. Потом она сказала:

— Мне холодно.

Пришлось идти на поиски шерстяных носков. К счастью, они не были связаны из шерсти неудачливого жениха. Интересно, как там поживает психика герцога Вольфрама после нашей встречи?

Тутанхамон увидел бабу Машу на второй день. Он спускался по лестнице, она поднималась в одолженном у меня халате, с чашкой чая, который раздобыла неизвестно где, и с выражением хронического недовольства на лице. Гость остановился. Баба Маша остановилась. Они уставились друг на друга.

— Вы... — начал он. — Вы же были...

— Призраком, — отрезала баба Маша. — Была. Теперь, к несчастью, нет. Можете не поздравлять.

Тутанхамон повернулся ко мне. Я пожала плечами в знак того, что сама не в восторге.

— Это... — Он, кажется, искал слова. — Это невероятно. Я немало повидал на своем веку, но маги такой силы, способные вернуть телесность призраку... — Он с искренним почтением посмотрел куда-то в сторону лаборатории деда. — Герцог Ладран — поистине выдающийся некромант.

— Он случайно это сделал, — пожала плечами я.

— Это делает его еще более выдающимся.

Баба Маша фыркнула и пошла дальше, бормоча что-то про холодные полы и отсутствие нормальных тапочек.

Дед продержался два дня.

Два дня он героически терпел: завтраки с комментариями про отсутствие нормальной еды, обеды с комментариями про сквозняки, вечера с комментариями про то, что свечи дают слишком мало света и вообще надо было оставаться мертвой. На третий день за завтраком, когда баба Маша в очередной раз завела разговор про носки и воняющий склепом дом, дед поставил чашку на стол с таким звуком, будто объявил войну.

— Мариэль, — сказал он голосом, не терпящим возражений

— Что?

— Ты не воскресла, вернее, это временно.

Баба Маша уставилась на него.

— Что значит «не воскресла»? Конечно же, это временно! Никто не живет вечно. Я ем твои сухари, мерзну в твоем доме и нюхаю твой склеп — я очень даже воскресла!

— Технически — нет. — Дед сложил руки. — Ты привязана к моей жизненной энергии. Пока я жив — ты телесна. Умру я — и ты снова станешь призраком.

Баба Маша медленно поставила чашку. Посмотрела на деда. Улыбнулась такой улыбкой, от которой у меня по спине пробежал холодок.

— Вот как, — сказала она очень тихо. — Это можно устроить. Хоть прямо сейчас.

— Мариэль!

— Свидетелей не будет, дом стоит на отшибе...

— Мариэль! — повторил дед, уже не так грозно и уверенно.

— Просто рассуждаю вслух, Ладран, не нервничай.

— Я тебя не воскрешал специально, это был несчастный случай!

— О, несчастный случай! — Баба Маша всплеснула руками. — Это очень меня утешает! Значит, ты случайно приговорил меня к жизни в доме, где пахнет склепом, нет нормальной еды, полы ледяные и одежда вышла из моды!

— Одежда была в моде, когда ты умерла! И, между прочим, никто не запрещает тебе покинуть этот дом, причем немедленно.

— Я была в моде, когда умерла! А теперь выгляжу как музейный экспонат!

Я допила чай, встала и тихо ушла в библиотеку.

Следующие несколько дней слились для меня в один длинный, наполненный фоновым криком день. Баба Маша и дед ругались с такой самоотдачей, с таким артистизмом и явным взаимным наслаждением процессом, что я начала подозревать — им обоим это нравится. Просто они никогда не признаются.

Я ходила между ними как уставший дипломат между двумя враждующими державами, и где-то на третий день поймала себя на мысли, что зря согласилась дать лопату деду для эксперимента.

Если бы я это не сделала, эксперимент пошел бы иначе. Баба Маша осталась бы призраком. У нас была бы тишина. Относительная. Ну скелеты там, призраки, взрывы — но тишина же, в сравнении с этим.

Сидела в библиотеке, смотрела в книгу и не видела ни слова, потому что из-за стены доносилось: «А я говорю, что это безобразие!» и «А я говорю, что некоторые могут быть благодарны!».

Тутанхамон зашел в библиотеку, посмотрел на меня, на стену, откуда доносился шум, и осторожно сел напротив.

— Давно это? — спросил он.

— Третий день.

— Понятно.

— Ты еще не слышал ночные сессии.

Он деликатно промолчал.

На пятый день дед явился в библиотеку с видом человека, сделавшего открытие. Баба Маша шла в трех шагах позади, в моих шерстяных носках и с чашкой чая и явно была другого мнения о предстоящих действиях деда.

— Всем собраться в общем зале! — объявил дед. — Кажется, я нашел выход!

— Для гостя? — спросила с надеждой.

— Для гостя.

Я захлопнула книгу так быстро, что та возмущенно тяпнула меня за палец. Да, это была та самая, мы успели поссориться после недели перемирия. За мной шел Тутанхамон. За Тутанхамоном — баба Маша, которая по дороге успела сообщить, что в коридоре дует.

В общем зале дед встал у камина, откашлялся и воздел палец.

— Лопата, — сказал он.

Все посмотрели на лопату, которая стояла у стены с каким-то торжествующим видом, словно живая.

— Это не просто лопата, — продолжил дед, — это артефакт необычайной силы, именно из-за него мой эксперимент пошел не так, как планировалось, и именно он способен снять проклятие с нашего гостя.

Тутанхамон посмотрел на лопату. Потом на деда.

— Каким образом? — спросил он с искренним любопытством.

— Все очень просто! — Дед просиял. — Корнелия возьмет лопату и разочек тюкнет вас по голове. И все. Делов-то.

Показалось, что слух меня подводит.

— Дед, — сказала я.

— Да?

— Ты только что сказал «тюкнет»?

— Ну да.

Кажется, я плохо влияла на этого престарелого эльфа. Он начал говорить моими словами.

— Это твое научное заключение после пяти дней исследований?

— Артефакт работает через прямой контакт! — с достоинством сказал дед. — Это не «тюкнуть», это «активировать магический потенциал посредством физического воздействия». Просто я выразился доступно.

Я посмотрела на Тутанхамона. Он смотрел на лопату. Кажется, взвешивал все за и против.

— Это... — начал он.

— Безумие, — закончила я.

— Я хотел сказать, вероятно, это сработает, — сказал он спокойно. Потом, видимо, заметив мое выражение лица, добавил: — Я проклят уже очень долго. Слонялся по миру достаточно, чтобы устать взвешивать риски. Если есть шанс, я согласен.

— Вы уверены?

— Мне нечего терять. — Он чуть улыбнулся. Впервые за все время, что я его знала. — И кроме того, судя по тому, что произошло с госпожой Мариэль, артефакт явно работает, пусть и непредсказуемо. Хуже точно не будет.

Баба Маша за его спиной открыла рот, явно чтобы сказать что-то едкое, но потом закрыла. Наверное, тоже решила, что непредсказуемость — это мягко сказано.

— Ну, — сказала я, берясь за лопату. — Меня дважды просить не надо, это правда.

Лопата в руках ощущалась как всегда — привычно, надежно, по-домашнему. Я примерилась. Тутанхамон стоял прямо, пусть он и был выше, но замахнулась я знатно.

— Может, легонько? — предложила баба Маша.

— Я и так легонько.

— Ты с этой лопатой как дровосек.

— Баб Маш, помолчи.

Я замахнулась и тюкнула. Ну, почти тюкнула. Рука привычно взяла рабочий замах, потому что лопата есть лопата, и рефлексы есть рефлексы, и в итоге вышло немного сильнее, чем я планировала.

Никакого магического света не было. Никакого сияния, никакой торжественной музыки, только звук удара металлической лопаты о черепушку нашего мумифицированного гостя.

Тутанхамон рухнул на пол, и наступила долгожданная тишина.

Мы все склонились над гостем, окружив его тело со всех сторон. Дед с выражением «это не то, что должно было произойти, но будем наблюдать». Баба Маша с поднятой бровью. Я с лопатой в руках и нарастающим подозрением, что переусердствовала.

Гость лежал. Не светился. Не трансформировался. Дышал — это хорошо, я на всякий случай проверила. Просто лежал в отключке с совершенно мирным видом человека, которому наконец дали поспать.

— Ну, — сказала, цокнув языком. — И кто его наверх потащит?

Дед посмотрел на меня. Я посмотрела на деда. Мы оба посмотрели на бабу Машу.

— Не смотрите на меня, — сказала она. — У меня ноги мерзнут.