В ответ на мою тираду гость моргнул, перевел взгляд на деда — тот лишь пожал плечами, потом на бабу Машу. Та кинула на него взгляд, который был способен приморозить к полу любого.

— Девочка таки дело говорит. Сначала еда, потом все остальное. Завтрак — самый важный прием пищи за день, — заговорила тоном, каким обычно вещают преподы, сразу вспомнилась Ида Абрамовна, — если не принять на гр… то есть не поесть нормально с утра, весь день насмарку. Кушай, деточка, дела подождут. Не так ли?

Она уставилась на Иллитиана, и тот быстро закивал. Думаю, сердить бабку и при жизни эти товарищи не хотела, а уж после смерти и подавно не собирались. Мало ли что взбредет в голову призраку, которого не упокоить обычными способами. А с учетом характера это вообще форменное самоубийство.

— Да, ешь. — Дед под взглядом бабы Маши съежился, скукожился и выдал самую приторную улыбку, на которую был способен. Еще бы она была искренней. Ну да ладно, не очень-то и хотелось. — После завтрака поговорим насчет… как ты там сказал? Гравюрный портрет и статья?

Я подцепила вилкой пышный сырник, предвкушая идеальный момент уединения с едой, как вдруг из-под длинного дубового стола раздалось мерное, ритмичное чавканье: «Шмяк… шмяк… хрусь…»

Отодвинув стул, опустила взгляд. Прямо возле моей правой ноги, уютно поджав наполовину сгнившие копытца, сидела она. Та самая «упокоенная» зомби-коза. Каким образом это рогатое недоразумение выбралось из сарая, обошло все дедовские охранные контуры и прокралось в столовую, оставалось загадкой уровня богов.

Коза уставилась на меня одним мутным глазом, а второй задорно косил куда-то в район люстры, ме-е-медленно открыла пасть, втянула в нее угол антикварной кружевной скатерти и принялась флегматично жевать.

— Моя тарелка… — только и успела сказать, когда вместе со скатертью в сторону этой скотины поползли соусница, хлебница и, что самое страшное, мои сырники. Я вцепилась в край тарелки мертвой хваткой. Не отдам! Мое!

В столовой повисла звенящая тишина. Даже Маник перестал бормотать про сахар.

Иллитиан, проследив за моим взглядом, медленно опустил глаза на козу. Его эльфийские уши дрогнули. Лицо сначала вытянулось от шока, а затем внезапно озарилось таким священным экстазом, что мне стало за него страшно.

— О, Великие Праотцы… — благоговейно выдохнул лорд и схватился за сердце. — Ладран! Ты только посмотри!

— Чего там смотреть, опять скатерть жрет, паршивка такая, — буркнул дед, но эльф его уже не слушал.

— Какое самообладание! Какая тонкая работа с мертвой материей! — Иллитиан рухнул на одно колено прямо перед жующей козой, чуть не заехав носом в мою тарелку. — Юная леди, вы не просто упокоили стадо! Вы оставили вожака в качестве фамильяра! И посмотрите на это абсолютное послушание! Нежить — самое непокорное создание Темных Сфер, но рядом с вами она сидит тихо, как ручной щенок, питаясь лишь… э-э-э… тканью, чтобы не тревожить ауру живых! Это не просто дар, Корнелия, это гениальность!

— Ага, гениальность, — мрачно подтвердила, вступая с козой в перетягивание скатерти. — Пусти, рогатая тварь, уроню джем на пол — сама слизывать будешь.

Коза в ответ только утробно рыгнула тленом и зажевала скатерть с удвоенной скоростью. Послушание, чтоб его. Сереня в углу снова затрясся в беззвучной истерике, клацая ребрами. Как бы не развалился, а то потом ползай, собирай кости по углам.

Иллитиан уже открыл рот, чтобы выдать очередную тираду о моем темном величии и попросить у козы интервью, как вдруг с улицы донесся звук.

Это был даже не звук. Это был первобытный, разрывающий барабанные перепонки полифонический рев, от которого в серванте жалобно зазвенели парадные бокалы, а с потолка посыпался еще один слой штукатурки. Рев сопровождался таким безумным, демоническим визгом и хрюканьем, словно там, за воротами, открылся портал прямиком в ад, и оттуда на водопой ломанулось стадо диких кабанов-мутантов. Почему-то мне казалось, что это недалеко от истины. Слишком уж характерными были звуки.

От очередного звукового удара в виде визга, топота и грохота земля ощутимо дрогнула. Если так пойдет и дальше, от нашего замка останутся одни развалины. И что-то мне эта перспективка не внушала радости.

Коза перестала жевать и с интересом уставилась в сторону окна. Баба Маша под потолком поперхнулась эктоплазмой. Иллитиан сглотнул, растеряв весь свой возвышенный эльфийский лоск, и нервно поправил камзол:

— Ладран, друг мой…, а это еще что за… проявление первобытной мощи?

Но дед не ответил. Я перевела на него взгляд.

Великий и ужасный некромант, гроза светлых магов и повелитель погостов, сидел с абсолютно белым лицом. В его глазах плескалась вселенская скорбь. Он медленно, не произнося ни слова, дотянулся до сахарницы, крепко прижал к груди свою фляжку с бренди и… плавно, с грацией обреченного, начал сползать по спинке стула вниз. Секунда — и над краем стола виднелась только его седая макушка. Еще секунда — и макушка тоже исчезла.

Из-под стола донесся характерный звук открываемой крышечки. Дед явно решил, что на сегодня с него впечатлений хватит, и ушел по-английски.

За окном снова раздался душераздирающий кабаний визг и треск ломающихся ворот. Я посмотрела на свой остывший сырник, на торчащего из-под стола деда, на восторженного эльфа и на козу, которая воспользовалась паузой и сожрала-таки кусок кружева вместе с салфеткой.

Нормально позавтракать мне сегодня снова не светило.