Между появлением сборника «Tempeste» и новейшей книги Ады Негри — «Maternita» прошло лет восемь, в течение которых все ее почитатели с нетерпением ожидали выхода в свет нового произведения талантливой писательницы, успевшей за это время приобрести общеевропейскую известность. Иные испытывали при этом некоторую тревогу, опасаясь не встретить в новом томе стихотворений любимой поэтессы тех боевых, идейных мотивов и ярко выраженных демократических тенденций, которые придавали такую своеобразную и глубоко симпатичную окраску прежним ее произведениям. Эти опасения в значительной степени вызваны были тем фактом, что Ада Негри, проведшая, как мы видели, свое детство и раннюю молодость в очень стесненных обстоятельствах, которые помогли ей на опыте изучить всю тяжесть доли пролетария, впоследствии вышла замуж за одного богатого миланского фабриканта и получила возможность зажить совершенно по-другому.

«Замужество умиротворило ее, — писал в 1898 году Жан Дорни. — Теперь у нее, конечно, есть досуг для саморазвития, для изучения древних писателей, тщательной отделки своего стиля, изгнания из него всех неподходящих выражений, излишних эпитетов, неточных обозначений, портивших даже лучшие страницы ее первых двух книг... Ее друзья утверждают, что она готовит новый том стихов, который будет озаглавлен «Maternita»; конечно, теперь она уже не будет давать своим книгам таких названий, как «Fatalita», «Tempeste» и т. п. Очень возможно, что результатом этого превращения будут произведения более совершенные по форме; но позволительно сомневаться в том, может ли счастье у семейного очага, обеспеченная, легкая жизнь благотворно повлиять на ту поэтессу, которая когда-то восклицала с такою гордостью: «Я избрана судьбой, чтобы выносить страданье...»6.

Если Дорни, при всем его увлечении творчеством Ады Негри, допускал все же, что она может изменить своим прежним идеалам и пойти по совершенно другой дороге, обращая отныне больше внимания на отделку слога, чем на идейное содержание, то г-жа Ватсон в своей книжке, вышедшей в свет приблизительно через год после работы Дорни, обнаружила, наоборот, веру в то, что итальянская поэтесса, сама испытавшая когда-то столько невзгод и всегда отличавшаяся большою искренностью, не может забыть о прошлом, увлечься «буржуазным довольством», безмятежным, обеспеченным существованием. «Останется ли она и теперь, как прежде, знаменосцем плебейской Италии, будут ли ей, дочери народа, попрежнему милее всего дети народа, сумеет ли она отозваться с прежнею страстностью и воодушевлением на чужое горе и несчастье? Нам кажется, что да, так как душевный ее склад таков, что он навряд ли может измениться!»7.

Вышедший в 1904 году сборник «Maternita», который составлялся довольно медленно, определенно показал, что пессимистические предположения иных критиков отнюдь не были основательны. Ни о каком упадке или вырождении в данном случае не может быть речи. Конечно, не все произведения, вошедшие в состав этой книжки, одинаково хороши; в ней можно отметить отдельные более бледные или мало интересные вещи, без которых сборник, конечно, ничего бы не проиграл (таковы, напр., две вещи на злобу дня: «Сон Драги» и «Королева Наталия»). Но рядом с этим мы встречаем здесь и поразительно сильные, захватывающие стихотворения, которые вполне напоминают лучшие, более ранние образцы ее поэзии. «Буржуазное счастье» не помешало ей сохранить прежнюю отзывчивость к участи трудящегося класса, и в иных случаях она все так же призывает к социальной справедливости, оплакивает тех, кто пал жертвой в борьбе роковой, и мечтает о новой заре, о радостных днях единства и возрождения и о будущем торжестве идеалов братства и свободы... Достаточно вспомнить такие стихотворения, как «Братский привет», «Похороны во время забастовки» и нек. др.

На первом плане в новейшей книге Ады Негри8 мы находим, конечно, материнскую любовь, которая дала заглавие всему сборнику и является отличительною чертой того периода жизни, в который вступила несколько лет тому назад итальянская поэтесса, и раньше, как мы видели, мечтавшая о том, чтобы ей удалось когда-нибудь применить к делу таящийся в душе материнский инстинкт, грустившая при мысли, что у нее «нет ребенка», что ей не суждено, повидимому, изведать ту отраду, которая доступна другим женщинам, всецело отдающимся воспитанию родных детей...

Но материнское чувство, отражающееся в новейших произведениях Ады Негри, не заключает в себе ничего узкого, эгоистического, помогающего забывать о нуждах ближних! Автор «Tempeste» и в этом случае остался верен себе; любовь к своему ребенку не только не делает его равнодушным к судьбе чужих детей, поставленных в самые ненормальные условия, но, напротив, пробуждает чувства солидарности, сострадания и братской любви.

С другой стороны, тщетно стали бы мы искать в стихотворениях, изображающих только отраду материнства, навеянных теми приятными, счастливыми ощущениями, которые пережила поэтесса, сделавшись матерью, чего-либо приторного, слащавого или шаблонного. Есть что-то необыкновенно искреннее, непосредственное, правдивое и задушевное в тоне, каким Ада Негри говорит о своей девочке... В иных случаях естественное чувство радости или умиления омрачается мыслями о том, что будет с ее любимицей впоследствии, когда она выйдет на широкую дорогу жизни, и возле нее уже не будет любящей, заботливой матери, чтобы защитить или утешить ее.

Весьма своеобразны те стихотворения, в которых поэтесса старается передать свои мысли и ощущения в ожидании родов; более чопорные и педантичные критики, быть может, найдут эти вещи слишком смелыми, реальными и откровенными, хотя в них нет ни одной строчки, которая могла бы показаться неприличною и «неудобною», по сто́ит отнестись к подобным стихотворениям вполне беспристрастно, и мы должны будем признать их весьма оригинальными, занимающими совершенно обособленное место в современной европейской поэзии. Особенно своеобразно задумано стихотворение «Dialogo», в котором мы находим беседу молодой женщины с тем существом, которому она вскоре должна дать жизнь; ей представляется, что душа этого ребенка, которому суждено изведать все невзгоды и тревоги, связанные с несовершенною, непрочною и неприглядною земною жизнью, испытывает инстинктивную тоску при мысли о необходимости покинуть те неведомые людям, таинственные сферы, где она носилась до сих пор, не думая о земле... И молодая мать старается утешить своего первенца, который готов укорять ее, убедить его в том, что и на земле он увидит, на ряду с горем, злом, уродством, много привлекательного, приятного, ласкающего взор; пусть же он не страшится того, что она заставит его вскоре изведать светлые и темные стороны земной жизни, которая представляется ему издали такою мрачною, безотрадною, отталкивающею...

Этой беседе с неродившимся еще ребенком, равно как и всем вообще попыткам поэтессы воссоздать мировоззрение и думы беременной женщины, бесспорно, нельзя отказать в оригинальности и смелости замысла... Да и странно было бы ожидать, что из автора «Tempeste» выйдет шаблонная изобразительница детского мира, не свободная от сантиментальности, способная выступать с какими-нибудь идиллиями, создавать милые, симпатичные, но не глубокие и не отличающиеся оригинальностью картинки детской жизни и взаимных отношений родителей и детей!

Но всего ярче отразилось дарование Ады Негри, каким мы знали его до сих пор, в тех стихотворениях ее новейшего цикла, которые посвящены опять участи детей из трудящегося класса, а также их несчастных матерей, изможденных, подавленных нуждой, иногда готовых проклинать свою судьбу и отнюдь не радующихся своему материнству. В подобных случаях Ада Негри, более чем когда-либо, чувствует себя в своей настоящей сфере, и гуманные или боевые мотивы, всегда бывшие одною из отличительных особенностей ее творчества, находят себе новое, подчас не менее сильное и яркое, чем раньше, выражение... Вот несколько примеров ее заступничества за страдающих детей и тех, кто дал им жизнь.

«О, святое детство бедняка, — восклицает в одном случае поэтесса, — я всюду видела тебя страдающим или просящим милостыню... Я видела хрупкое тело, уже отравленное недугом; худые члены, уже израненные побоями; губы, созданные для беззаботного смеха, но раскрывающиеся для издевательства или произнесения неприличных слов; большие невинные глаза, устремленные на бездну порока; трепещущие души, жаждавшие красоты, полные нежности и молодых порывов, но изуродованные гнетом, пропитанные грязью, ненавистью, искаженные, убитые... Священное детство бедняка! я чувствую всеми фибрами моей души твой жалобный стон!.. Он доносится до меня из тесных улиц, дома которых знают историю темных преступлений, от раскаленных печей стеклянного завода, из лавок, гаваней, с больших дорог... из всех мест, где пламенная жизнь детей угнетается, подвергается медленным мучениям и развращается на тысячу ладов, под влиянием рабства и позора...»

В стихотворении «L’abbandonato» (Покинутый) изображена тяжелая, трагическая сцена. Ночью на тесной, грязной улице предместья появляется вдруг фигура неизвестной женщины, несущей какой-то сверток, боязливо оглядывающейся по сторонам и желающей остаться незамеченною. Убедившись в том, что за нею никто не следит, она быстро опускает свою ношу на землю и скрывается, не оборачиваясь, не произнося ни слова... В этом свертке — маленькое, хрупкое существо, явившееся на свет только для того, чтобы страдать, быть всем в тягость и умереть на грязной улице, вдали от матери, которая его бросила на произвол судьбы. Никто из людей не слышит жалобного стона, который доносится из того угла, куда положила свою ношу навсегда скрывшаяся женщина; но Ада Негри заставляет принимать участие в судьбе заброшенного, покинутого ребенка природу и неодушевленные предметы: так, низкое окно одного дома беседует об этом необычайном случае с красноватым пламенем уличного фонаря, ветер, проносящийся над этим мрачным местом, — со звездами и далеким небом...

«Там лежит ребенок, — шепотом говорит перекресток, обращаясь к водосточной трубе, — ребенок умирает на мостовой... Та, которая произвела его на свет, бросила его таким образом в гряз... Почему? Какие жестокие законы тяготеют, очевидно, над людьми, если голод или стыд могут победить материнский инстинкт!.. Какая повязка закрывает твои глаза, какие оковы вечно сжимают твое сердце, о, раба людей?» Постепенно жалобные звуки, доносящиеся из того страшного угла, переходят в громкие рыдания, потом в какое-то хрипение, и никому ненужный, тщетно звавший свою мать ребенок умирает на пустынной улице, точно смущенной при виде этих страданий и этой печальной развязки...

Отношение Ады Негри к страдающим, подавленным нищетой, изнурительным трудом или недугами матерям ярко и определенно отразилось в различных стихотворениях, входящих в состав «Maternita». Поэтесса считает женщин, которые, рождая детей, принуждены не только выносить неизбежные мучения, но и думать сейчас же о завтрашнем дне или терпеть голод, когда нужно кормить ребенка, мученицами, страдалицами, достойными глубокого уважения и симпатии.

Иные стихотворения, относящиеся к этой категории, выдержаны не только в сочувственном, но даже в каком-то восторженном, полном экстаза тоне. Такова, напр., «Голгофа матери», очень оригинальная вещь, представляющая собою как бы апофеоз материнства и написанная в стиле гимна, каждая строфа которого заканчивается молитвенным обращением: Ave! Здесь между прочим невольно бросается нам в глаза восхваление сердца любящей матери, израненного, истекающего кровью и все же полного любви, достойного поклонения, — cuore crocifisso, cuor benedetto, cuore sanguinante...

Поставленная теперь в совершенно другие условия, отнюдь не похожие на печальную долю матерей из пролетарской среды, Ада Негри, в достаточной степени изучившая положение последних в ту пору, когда ей самой приходилось выносить борьбу за существование, постоянно возвращается к вопросу о той «Голгофе», которая носит особенно мучительный, трагический характер в жизни вечных тружениц из рабочей или крестьянской среды. Иногда ей удается всего несколькими штрихами нарисовать целую картину, воссоздать настоящую драму, которая производит необыкновенно сильное, потрясающее впечатление при всей ее кажущейся простоте и обыденности...

Сколько неподдельного трагизма хотя бы в той краткой, лаконической истории несчастных родов молодой работницы, которую нам рассказывает поэтесса в стихотворении «Марта». Здесь описываются обыкновенные, ежедневно повторяющиеся страдания, к которым даже лица, их выносящие, относятся как-то пассивно, с тупою покорностью, быстро переходя затем к обычной лямке, точно ничего и не случилось.

«Она выносила приступы ужасной боли», говорит автор, «стоя, бледная и безмолвная, возле ткацкого станка. Когда работа была окончена, она побежала домой, страдая от холодного ветра, и упала на пороге. Там она стонала, не сдерживая себя больше, — а когда настало бледное утро, несчастная, с каким-то воем истерзанного животного, произвела на свет мертвого ангела... Маленький труп был унесен прочь с глаз матери,— и все замолкло. Три дня пролежала она в постели; ее лицо приняло неподвижное выражение, точно окаменело... Но на четвертый день — холодный ветер все еще дул — она захотела встать, истощенная, так как она потеряла всю свою кровь... В таком состоянии она вернулась к ткацкому станку!..»

Если в стихотворении «Святое Детство» Ада Негри говорила о том жалобном, хватающем за душу стоне гонимых или заброшенных детей, который доносится со всех концов земли и не дает ей покоя, то в другом случае она хочет передать такой же вопль матерей-страдалиц, которые словно просят ее поведать всему миру об их бесталанной участи, о том, при каких обстоятельствах приходилось им «дарить родной земле нового гражданина». Ведь она «пишет кровью павших братьев», отражает в своем творчестве стоны и рыдания недовольных; ведь она сама боролась когда-то с враждебным роком, и мать ее проливала также горькие, страдальческие слезы...

Пусть же она возвысит свой голос, и пусть ее призыв к справедливости и состраданию будет подобен крику дикой птицы, поднимающейся из гнезда, будет неукротим, как народ, стремящийся на бой, как пламя пожара, охватывающего лес... Она должна напомнить людям слишком часто забываемую истину: «не может быть спасения, пока унижено материнство, — salvezza non v’ha, se umiliata è la maternita!»

Стихотворение, о котором у нас идет сейчас речь, озаглавлено «Страдалицы» (Le dolorose), — и действительно, те женщины из народа, которые обращаются здесь к поэтессе с мольбой — вступиться за их права, напомнить об их участи, рисуют трагическую картину страданий и невзгод, выпавших им на долю. «Безрадостно зачали мы своих сыновей, образы которых обыкновенно представляются нам в мечтах ослепительно-светлыми, точно лилии... Мы носили в своей утробе наших детей, терпя усталость, голод и страх... На душных чердаках, на рисовых плантациях, зараженных малярией... всюду, где царит нужда и рабство, мы просили у Бога — дать нам силу и мужество; а когда наша добродетель начинала ослабевать, мы так молились: «о Боже, возьми к себе нашего сына, пока он еще не родился!» Мы рождали, совершенно больные, те жалкие существа, которые являются в мир только для того, чтобы плакать... Они получили от нас испорченную кровь, текущую в наших жилах, и всю тяжесть наших цепей! Мы очень хотели бы в течение дня быть с ними, — но день короток, а работа так длинна. Грубые когти работы крепко держат нас в своей власти, в то время как улица развращает наших сыновей. Мы стали матерями только для того, чтобы выносить тревогу и плакать, а не для того, чтобы петь колыбельную песню над розовою детскою постелькою».

Это упоминание о невозможности для матерей-работниц сколько-нибудь отдаться делу воспитания детей, с которыми они поневоле должны расставаться ежедневно является лишним отголоском детства самой поэтессы, которую родная мать, как мы уже говорили, также должна была по целым дням оставлять без призора, уходя на фабрику.

Изображая всю эту юдоль страданий, эту «Голгофу матери», эти мучения ни в чем неповинных детей, Ада Негри в иных случаях предается мечтам о будущем. Подобно тому, как Надсон, относясь с глубоким пессимизмом к современному положению человечества, верил все же, что, рано или поздно, «настанет пора, — и погибнет Ваал, и вернется на землю любовь», итальянская поэтесса не сомневается в том, что придет время, когда трудящийся класс вздохнет свободнее, когда матери не будут вынуждены до такой степени изнурять свои силы, трудясь на фабриках и в мастерских и отрываясь от своего главного назначения, когда рождение ребенка перестанет быть каким-то бедствием и вызывать проклятия, в виду невозможности прокормить лишнее существо.

Мечты об улучшении участи детей, о реабилитации материнства, которое должно приносить с собою не только заботы, но и радость, утешение, тесно связаны в миросозерцании и творчестве Ады Негри с более общими мечтами о наступлении новой эпохи, которая должна, наконец, дать измученным и обездоленным людям справедливость, свободу, равенство, мирное, обеспеченное существование.

Пусть в иных случаях поэтесса набрасывает, быть может, слишком радужную, почти идиллическую картину будущего благополучия, которое совершенно не имеет в ее изображении теневых сторон: в этих мечтах о новом социальном строе, который загладит прежнюю многовековую несправедливость и даст возможность пасынкам общества вздохнуть свободнее и почувствовать себя полноправными гражданами, — много симпатичного, благородного, вполне гармонирующего с общим колоритом поэзии Ады Негри. Стоит прочесть такие вещи из ее новейшего цикла, как напр., «Quel giorno», чтобы оценить ее грезы о той поре, когда каждая мать будет с радостью и верою в будущее кормить своих детей, не страшась того, что их непременно ожидают в жизни только невзгоды и страдания, как опасаются нередко труженицы нашего времени, проливающие слезы над колыбелью ребенка, которому, быть может, лучше было бы совсем не родиться...

В очень оригинальном стихотворении «Рождественская колыбельная песня» (Ninna-nanna di Natale) Ада Негри переносит нас в бедную комнату и выводит молодую мать, которая, укачивая ребенка, поет ему о рождении Спасителя, о Его светлом учении, которое до сих пор не было вполне воспринято людьми, так как война, угнетение, невежество, пороки царят, как прежде, и труженику слишком часто приходится встречать на своем пути кабак, больницу или каторгу! На другой день — праздник Рождества; ликующий, торжественный звон колоколов возвестит всем людям мир и счастие. «Но это будет ложью до тех пор, пока на любом чердаке, столь же мрачном, как наш, в каждой комнате с голыми стенами, где нет у людей надежды, каждый ребенок, выносящий такую же судьбу, как ты, мой сын, питающийся хлебом, смешанным со слезами, — не будет просыпаться в рождественское утро с душою Христа! Да, на каждом чердаке явится тогда гордый отрок, который сделает впоследствии свою мысль, закаленную в борьбе с невзгодами страдальческой жизни, непобедимым оружием... Придет день, — и миллионами восстанут эти пророки, потрясающие громами, и под влиянием их вдохновенного порыва рухнет старый мир, потрясенный до основания!».

Таковы мечты... Но Ада Негри не даром прошла суровую школу жизни, которая давно приучила ее трезво смотреть на различные житейские явления. Уносясь мыслями в более или менее далекое, будущее, веря в то, что когда-нибудь настанут лучшие дни, она не закрывает глаз на то, сколько преследований и страданий должны в данную минуту выносить те, кто борется за эти заветные идеалы, сколько крови должно пролиться, прежде чем восторжествуют идеи свободы и равенства...

Мы не можем не привести в заключение (в своем переводе) потрясающего сонета Ады Негри, воссоздающего именно неприкрашенную действительность, единичный эпизод из современной борьбы, которая еще очень далека от удовлетворительного, счастливого исхода, — и опять тесно связанного с участью ни в чем неповинных детей.