Глава 48. Ярослав. Прости, если сможешь…

Я испугался, когда Аля обмякла в моих руках. Смотрел на неё, не веря своим глазам. Только что она говорила со мной, была рядом. А затем её веки закрылись, и она повисла на моих руках, как тряпичная кукла.

«Сломанная мною кукла», — прошептал голос совести внутри меня.

Прижал пальцы к её шее, ища пульс. Слава богу, но он был, слабый, еле слышный. Я перевёл дыхание, но страх не уходил. Что с ней? Что я сделал не так?

Она сказала, что я не должен лететь с ней. Она сказала, что ей обеспечат уход. Но ведь я говорил ей совсем другое! Я сказал, что не оставлю её!

Снова и снова всматривался в её бледное, безжизненное лицо с мокрыми дорожками от текущих слёз. Пока она была в сознании, то не плакала. А сейчас слёзы текли сами собой.

Только сейчас я понял, что она меня не слышала.

Я говорил о том, что люблю её, о том, что никогда её не оставлю, что буду с ней каждый день. Даже если она не сможет видеть. Но она слышала только то, что я говорил о Кире. Она решила, что я собираюсь её бросить, чтобы жениться на Кире.

— Аля, что же я наделал, Аля, — поднялся с ней на руках, понимая, что нужно звать на помощь. — Я говорил о прошлом, о том, что могло быть, но что никогда бы не сделало меня счастливым так, как я счастлив с тобой. Держись, моя девочка. Дай мне шанс всё исправить.

Толкнув дверь ногой, стал громко звать маму. О, чёрт! Мне почти сорок, а я, как провинившийся несмышлёный малыш, снова зову маму!

Затем сидел рядом с Алей в больничной палате и держал её за руку. Смотрел, как по прозрачному тонкому шлангу капает лекарство в её руку. Немецкий врач сказал, что она очнулась и спит, что мне не нужно сидеть рядом с ней. Она проспит не меньше восьми часов, а может, и все двенадцать.

Нужно ждать. Я ничем не могу ей помочь.

Мама вернулась к мальчикам, а я остался. Не хотел, чтобы, проснувшись, она продолжала думать о том, что я ушёл к Кире. Это не просто больно, это смертельно опасно для Али.

Я уже оставил её. И не раз. Сидел, смотрел на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на её тонкие пальцы, лежащие в моей руке, которые даже во сне слегка подрагивали. И в голове одна за другой всплывали картины прошлого. Нашего прошлого. Того, что я так старательно пытался забыть.

Как ни странно, но я помнил тот день, когда Аля пришла в нашу компанию, держась за руку Андрея. Скромная, тихая, с огромными глазами, в которых я почему-то сразу увидел вызов, хотя она даже не взглянула на меня.

Первое время она смотрела только на Андрея. Я ждал, когда она начнет пользоваться статусом его любовницы, но она ничего не просила. Приходила на работу, делала своё дело и уходила. Не пыталась привлечь моего внимания, даже когда мы оставались наедине.

Сейчас я понимаю, что она пыталась избегать подобных встреч. А тогда меня это почему-то бесило. Ведь я привык, что женщины всегда добивались моего внимания, интуитивно понимая, что я сильнее, опытнее и, чего здесь скрывать, гораздо состоятельнее.

Алиса была рядом, но не со мной. Она улыбалась Андрею, смеялась вместе с ним, а на меня смотрела так, словно я им чем-то мешаю.

Тогда я решил, что это новая стратегия по завоеванию моего внимания. Такого ещё не было, и мне стало интересно.

Помнил наш первый поцелуй в машине. Она вскрикнула, когда я притянул её к себе. Я был грубым и напористым. Хотел показать ей, что она не лучше других. Что она такая же, как все. Что она хочет от меня того же, что и остальные, и её напускное безразличие всего лишь часть придуманного ею плана.

Она не сопротивлялась, а испуганно замерла в моих руках. Когда я отстранился, то заметил в её глазах слезы, словно она не понимала, что я хочу от неё. Вышла из машины и ушла домой. Ни разу не обернувшись, ожидаемо не пригласив на чай.

Когда случилась наша первая близость, я хотел доказать себе, что она не особенная. Что она такая же, как все. Что я могу взять её и выбросить, когда надоест. Хотя то, что она оказалась девушкой, удивило.

Даже мелькнула мысль, что она стала девушкой специально для меня. Но она отдавалась мне с такой доверчивостью, что у меня перехватывало дыхание. Её нежные руки ласкали страстно, но неумело. Даже нехотя я не мог этого не заметить. Её губы шептали моё имя, и в этом шёпоте было столько всего, что я никогда не чувствовал и не видел в других.

Шло время, но она ничего от меня не ждала, не просила денег, не требовала обещаний. Была со мной здесь и сейчас. И это пугало меня больше, чем любые требования.

Я уверял себя, что она изменяет Андрею со мной ради выгоды. Охотится на меня, потому что я богаче и могу дать ей больше возможностей. Я убеждал себя в этом каждый раз, когда она оставалась со мной на ночь. Каждый раз, когда она украдкой смотрела на меня своими огромными грустными глазами.

Я бросил её, когда понял, что она становится не просто важной для меня, а необходимой. Что я жду ее присутствия в собственной жизни вместе с очередным наступающим днём.

Я помню то утро, когда Андрей застал нас вместе. Я просто оделся и ушёл, хотя внутри меня всё переворачивалось от боли. Чтобы хоть как-то её унять, я сказал о деньгах. А когда она согласилась — почувствовал неимоверное облегчение.

Я всё сделал правильно. Она оказалась такой же, как и остальные.

Совсем недавно я обвинил Егора Орловского, бывшего мужа Киры, не в том, что он её бросил, а в том, что он выбросил её из своей жизни, не убедившись, какие последствия оставил после себя.

Я сам поступил гораздо хуже. Я не раз видел эти самые последствия собственными глазами и отказывался их признавать. Я искал Алису в похожей на неё женщине, но не пытался снять с неё маску, чтобы не узнать, что это и есть Алиса.

Я выбросил Алису из своей жизни не потому, что не хотел делить её с Андреем. Я не хотел делить себя с ней! Не хотел, как мама, отдать всего себя другому человеку, а в ответ получить предательство.

Легче было окружить заботой и вниманием Киру, говоря себе, что я оказался гораздо умнее всех.

Только сейчас я понял, что, пытаясь уйти от предательства — предал себя сам. И женщину, которую любил, и которая любила меня.

Очнувшись от дремоты, посмотрел на часы. Ровно пять утра. Пальцы Алисы, лежащие возле моей руки, слабо пошевелились. Не привычно дрогнули, а именно пошевелились. Она просыпалась.

Осторожно сжав её тонкие пальчики, коснулся губами любимого ушка. Покаялся:

— Аля, милая моя. Я никогда тебя не брошу. Я был настоящим глупцом! Прости меня, если сможешь… Прости за то, что я был таким дураком.

Она медленно открыла глаза, словно всплывая из глубины.

— Яр?

— Улыбнись мне, пожалуйста. Ты никогда со мной не улыбалась.

Она слабо улыбнулась. Но улыбнулась. Её улыбка была важнее тысячи слов.

— Яр, так темно… Это потому что я ничего не вижу?

— Потому что пять часов утра, — щёлкнул висящим на стене ночником, ставя его на минимальное освещение. — Сейчас лучше?

— Лучше, — снова улыбнулась она. — Свет в конце туннеля… Какие глупости лезут в голову. Да, Яр?

— Не глупости. Аля, ты — мой свет в конце туннеля, — Прижался своей небритой щекой к её нежному лицу. — Я очень тебя люблю, Алиса. Давно люблю.

— Так трудно было признаться, Яр?

— Тебе нетрудно. Трудно было признаться себе, — прилег возле неё, чтобы обнять руками. — Ты простишь меня, Аля? Или тоже придется ждать десять лет?

— Давно простила. Не я — любовь, — она чуть повернула голову, удобно устраивая на моём плече. — Ещё себя осталось простить. За Андрея.

Три недели в Германии превратились для меня в странное состояние между адом и раем. Адом из-за того, что я не мог спать в одной кровати с Алисой, не мог постоянно её видеть. Просыпался в пустом гостиничном номере и первым делом смотрел на часы, чтобы знать, сколько времени осталось до того момента, когда я смогу её увидеть. Раем — потому что я видел, как она оживает. Как возвращается ко мне. Как в её глазах снова появляется свет.

Я жил в гостинице в пятнадцати минутах ходьбы от клиники. Каждое утро, ровно в восемь, я выходил из отеля и шёл к ней. Иногда я покупал по дороге цветы, иногда заходил в ближайшую пекарню и брал её любимые круассаны, чтобы она знала, что я думаю о ней.

В клинике проводил целый день. От открытия и до закрытия. Сидел в кресле рядом с её кроватью и смотрел, как врачи делают своё дело. Микротоковая терапия, капельницы, специальные упражнения для глаз. Её лечащий врач, профессор Штайнер, каждый день рассказывал мне о прогрессе.

— Ваша невеста показывает отличные результаты, — говорил он на ломаном английском. — Отек уменьшается. Зрительный нерв начинает восстанавливаться.

Все называли Алису моей невестой. Потому что, по сути, так и было. Она была моей. Всегда была. И я не хотел, чтобы кто-то думал иначе.

Первая неделя была самой тяжёлой. Алиса почти не разговаривала. Она лежала, смотрела в потолок и улыбалась, когда я смотрел на неё. Но улыбка была слабой, почти призрачной. Она была где-то далеко. Я чувствовал, и от этого было страшно.

— Яр, — позвала она как-то вечером, когда я уже собирался уходить.

— Да, милая, — я мгновенно обернулся.

— Ты не устал днями сидеть со мной? Мог бы погулять по городу. Развеяться.

— Аля, я развеиваюсь только рядом с тобой. Когда я не вижу тебя, мне даже дышать не хочется.

К концу второй недели я увидел первые изменения. Алиса начала садиться в кровати без посторонней помощи, а её руки стали меньше дрожать. Она медленно, осторожно, но без моей помощи стала есть суп.

Особо мне запомнился тот день, когда она, посмотрев на меня, сказала, что видит оттенок моих глаз.

Третья неделя стала поворотной. Врачи подтвердили, что отек почти полностью сошёл. Зрительный нерв восстанавливается быстрее, чем они ожидали. Алиса уже могла читать крупный шрифт, различать черты лица. Она стала больше улыбаться.

Я сидел рядом с ней, слушал, как она разговаривает с профессором Штайнером, и чувствовал, как внутри меня разливается счастье. Аля возвращалась ко мне.

После выписки из больницы мы ещё неделю провели в отеле. Ходили на небольшие прогулки и снова занимались любовью. Аккуратно, стараясь не нагружать Алису сильными эмоциями. Раньше я бы назвал это пародией на секс. Сегодня я был рад даже этим крохам. Согласен на всё что угодно, лишь бы ей не стало хуже.

— Спасибо, что не сдался, — однажды прошептала она.

— Спасибо, что позволила мне быть рядом, — прошептал в ответ.

В последний вечер перед отъездом мы долго стояли у окна и смотрели на ночной город. Мне хотелось верить, что впереди нас ждет только счастье.