Пирамида продолжала переливаться в свечении, не меняя ни форму, ни цвет.

– Надо встать на все четыре круга, – сообразил Макс и быстро занял место рядом с Риццоли. – Фил, давай!

Выбора нет, и Смирнов подошёл к постаменту, вставая около итальянца и мгновенно ощущая исходящий от пирамиды слабый пульсирующий жар. Металл артефакта казался живым, дышащим. Вблизи он был ещё более прекрасным: грани искрились, становились мутными, затем вновь приобретали чёткие формы, а внутри клубилась тьма, словно частичка самого космоса.

Риццоли обернулся и произнёс пару фраз Шуту, всё это время стоявшему в стороне и молча наблюдавшему за происходящим. В сказанном итальянцем Филиппу послышалось знакомое слово. Он задумался над смыслом фразы, но отвлекся на Шута. Тот неохотно прошёл к постаменту и занял последнее свободное место вокруг артефакта. Учёный остался поодаль, тихо бормоча.

– Что теперь? – поинтересовался блогер. В искрящемся свете неизвестной материи его лицо выглядело худым и сосредоточенным.

– Полагаю, нужно дотронуться до символа, – предположил Риццоли.

– Стойте, – поднял руку писатель. – Надо сначала понять, в какой последовательности это делать.

– Какие идеи?

– Спираль, водоворот, Луна и Солнце, – перечислил все изображения Филипп. – Хм. Спираль – это точно символ бесконечности. Водоворот – возможно, цикл, или изменения… – он задумался.

– Солнце может означать день, а Луна – ночь, – высказал догадку итальянец.

– Да, да! – закивал блогер. – Начинать надо с водоворота, как начала цикла, потом солнце – день, Луна – ночь, и спираль – бесконечность всего на свете!

– Браво! – закивал Риццоли, вытягивая руку, так как стоял напротив символа с изображением водоворота.

– Нет, стоп! – громко возразил Филипп. – Солнце и Луна – это не просто день и ночь. Здесь всё сложнее.

Макс и итальянец с интересом взглянули на писателя.

– Да, именно так, поверьте мне, – кивнул Смирнов. Зная значения небесных тел во многих религиях и с чем их отождествляли, а также насколько верования различных цивилизаций похожи, писатель не сомневался в существовании единого прообраза этого всего, некой изначальной культуры, так почему бы не первых людей?

– Хорошо, – произнёс Риццоли, – тогда что вы предлагаете?

– Солнце – жизнь. С давних времён оно ассоциировалось с плодородием, силой и светом. Луна, как и Солнце, для древних священный символ. Как день переходит в ночь, Луна давала надежду на перемены к лучшему, на следующий день, несущий обновление.

– Значит, первый символ – это Солнце, как жизнь, затем Луна, как новое начало, потом… – Макс задумался, глядя на пирамиду.

– Нет, – решительно возразил Филипп, – в последовательности должна быть логика. И, скорее всего, связанная с историей исчезнувшего материка и людей.

– Продолжайте, – нахмурился Риццоли, внимательно слушая писателя.

– Если предположить, что их культура какое-то время процветала, а потом погибла, то думаю, надо так: Луна, Солнце, водоворот, спираль.

– Почему Луна первая? – спросил блогер.

– Если допустить, по увиденному в этой пещере, что первые люди не из нашего мира…

– Созвездие Пегас! – с радостью выпалил Макс.

– Ну… давайте сейчас опустим суть их появления. Что-то случилось, и они оказались здесь. Для них это был новый цикл, надежда на жизнь. Поэтому – Луна. Затем расцвет их цивилизации – Солнце. Далее – катастрофа. Символ водоворота, думаю, отображает непосредственно произошедшее – материк затонул. Ну и последнее – спираль. Как мы знаем, они спрятали свои артефакты в надежде на возрождение их культуры.

– Браво! – воскликнул Риццоли. – Гениально! Вы не перестаёте меня удивлять, Филиппо! Жаль, мы не встретились при других обстоятельствах.

– Да уж…

– Давайте начинать!

– Луна у меня, – Макс вытянул руку.

– Касайся символа пальцем, – предупредил его писатель, – и не дотрагивайся до граней!

– Ладно, ладно, понял, – блогер вытянул палец и дотронулся до выпуклости на пирамиде, отображающей ночное светило – шар, на котором были заметны тёмные пятна.

Ничего не произошло.

– Не сработало, – произнёс Макс, – наверное, не тот символ?

– Тот. Но, думаю, надо дотронуться всем поочерёдно. Ещё раз: Луна, Солнце, водоворот, спираль, – напомнил Смирнов.

Мужчины прикоснулись к символам, каждый к своему, напротив которого стоял.

В тот же миг пещера словно взорвалась светом.

Филипп зажмурился, а когда открыл глаза и поднял голову, замер в изумлении.

Стены пещеры исчезли, растворившись в бескрайнем космосе. Миллиарды звёзд, галактик и туманностей заполнили пространство вокруг.

Это было не просто статичное изображение, а точно реальность, разворачивающаяся прямо перед глазами. Филипп увидел, как огромные космические корабли прокладывают себе путь сквозь звёздные скопления. Всё это возникло перед ним, как голографическая проекция, настолько реальная, что он буквально чувствовал холод космического вакуума и слышал гул двигателей инопланетных кораблей.

Писатель увидел неизвестную планету, окутанную синим сиянием, и высоких стройных людей с белоснежной кожей, покидающих умирающий мир, отправляющихся в долгий путь и прибывающих на планету, привлечённые её красотой.

Виде́ние сменилось. Теперь писатель смотрел на Землю, молодую, дикую, покрытую густыми лесами и бескрайними океанами. Он наблюдал, как корабли первых людей опускаются на поверхность, как они начинают строить свои города, используя технологии, непостижимые для современного человека, как взаимодействуют с местным населением и становятся богами в глазах примитивных жителей, как их почитают и боятся.

Не в силах оторвать взгляд, Смирнов словно был очевидцем далёкого прошлого, свидетелем зарождения и расцвета цивилизации. Люди жили в гармонии, черпая энергию из самой природы, создавали культуру и науку.

А затем он увидел и начало конца. Внутренние распри, борьбу за власть, злоупотребление технологиями. Всё вокруг заполнила тьма, раздался чудовищный грохот, послышались крики людей, и перед писателем возникла картина землетрясения невероятной силы, расколовшего материк и обрушившего города в морскую бездну. Смирнов разглядел отчаяние в глазах людей, их борьбу за выживание, их трагическую гибель.

Следом, как кадры немого кино, пронеслись новые города и монументальные строения. Среди них мелькали гигантские египетские пирамиды и статуи, шумерские зиккураты и дворцы, хараппские40 храмовые комплексы Индии. Древние эпохи сменяли одна другую, но внезапно вокруг опять появился бескрайний космос, мерцающий миллиардами звёзд.

Было непонятно, сколько времени компания стояла, наблюдая за невероятной иллюзией. Минуты? Часы? Филипп вдруг почувствовал, как его сознание возвращается в реальность. И он вспомнил, что собирался сделать, точнее, должен.

Одна из звёзд проекции засияла ярче других, приближаясь. Она становилась больше в размерах, готовая вот-вот показать новое, важное, сакральное, и вскоре из сгустка света начала преображаться в предмет, имеющий форму.

Писатель решил: ждать нельзя, и с силой толкнул Шута, стоявшего рядом.

Мужчина, зачарованно глядя вверх и не ожидавший нападения, неуклюже повалился на постамент. Опомнившись и стараясь сохранить равновесие, он упёрся в первое попавшееся. Этим оказалась пирамида. Артефакт сдвинулся с постамента и упал.

В то же мгновение иллюзия космоса сжалась, погасла и пропала, снова превратившись в стены пещеры. И раздался крик.

Рука Шута, которой он дотронулся до пирамиды, на глазах начала разрушаться: покраснела, затем почернела, показались мышцы и кости. Мужчина орал. И внезапно всё тело его с невероятной скоростью начало разлагаться, пока не рассыпалось в прах на каменном полу.