Солнце пробивалось сквозь щели в ветхой крыше и пыльные окна чердака.

Джованни Риццоли, мужчина лет тридцати, с глубоко посаженными глазами и жёсткими линиями, обозначавшими его скулы, стоял посреди помещения. В руках он держал пожелтевшую гравюру, изображавшую извержение Везувия. Мужчина был сосредоточен, но не на красоте изображения, а на цене, которую оно могло бы принести.

Чердак, заваленный старыми сундуками, потрескавшейся мебелью и забытыми предметами быта, был его кладовой надежды и отчаяния. Здесь он искал средства для дела, занимавшего все его мысли, – освобождение Италии.

– Сколько ты стóишь, старина? – тихо спросил Джованни гравюру, словно разговаривая с другом. – Хватит ли тебя, чтобы купить немного пороха? Или, может быть, пару новых сапог для наших ребят?

Он осторожно отложил гравюру и перешёл к следующему сокровищу – винтажному музыкальному шкафу, покрытому слоем пыли. Механизм, казалось, застыл во времени, но Джованни помнил, как его отец, когда-то богатый купец, заводил этот шкаф, наполняя дом мелодиями. Теперь же музыкальный антиквариат был лишь напоминанием о прошлом, о потерянном достатке, остатками которого Джованни готов пожертвовать ради будущего.

Риццоли поднял крышку, надеясь услышать хоть слабый звук, но из недр шкафа тянулось лишь скрипучее молчание.

– Жаль, – прошептал Риццоли, – ты тоже не принесёшь много пользы.

В его голове проносились имена, лица, планы. Джованни видел, как его товарищи, преданные делу, рискуют жизнью, распространяя листовки, собирая информацию, готовясь к неизбежному восстанию. Он чувствовал ответственность за них, за их семьи, за будущее Италии.

Взгляд карбонария5, члена политической организации, считавшей своей основной задачей борьбу за национальное освобождение, свободу и равенство, упал на старый, потемневший от времени кинжал, спрятанный в кожаных ножнах. Джованни осторожно вытащил его, ощущая холод металла в своей руке. Он знал, что этот клинок принесёт больше пользы, чем гравюра или музыкальный шкаф, но не позволял себе думать о насилии. Пока.

Риццоли вздохнул, оглядывая чердак. Здесь хранилось много вещей, которые могли бы принести деньги. Но сколько? Хватит ли их, чтобы изменить ход истории?

Джованни понимал – время поджимает. Деспотизм душил Неаполь и маленькие городки в окрестностях, такие как Салерно, и терпение народа иссякало. Он должен был найти способ собрать средства на поддержку организации, дать надежду на будущее.

Мужчина с силой сжал кулаки.

– Мы победим, – прошептал себе под нос, – и Италия будет свободна!

Он начал методично осматривать вещи, оценивая их стоимость, планируя, что продать, а что оставить. В покосившемся серванте увидел потемневшую от времени деревянную шкатулку. Лак на ней потрескался, тонкая резьба почти развалилась. Джованни открыл её, извлекая старую колоду карт. Он поморщился. Зачем отец хранил этот хлам? Сейчас, когда мысли были лишь о борьбе и свободе, красочные картинки колоды выглядели насмешкой над его миром. Внезапно он вспомнил: дед рассказывал, как кто-то из предков пережил ужасную чуму в Милане и привёз оттуда целое состояние, позволившее заняться торговлей в Салерно. Возможно, колода сохранилась ещё с тех лет? Риццоли убрал карты в шкатулку. Сейчас такое никто не купит. Не те времена.

Схватив гравюру, он спустился и выбежал на улицу, где свежий воздух, наполненный ароматами моря и уличной еды, обдал его решительное лицо. Салерно, с его яркими красками и звуками, казался ему одновременно живым и мёртвым.

Джованни ощущал готовность к борьбе и знал, что сейчас – это лишь первый шаг на пути к свободе.