Глава 7. Улыбка по бартеру

Честно говоря, я думала, что главной проблемой нашей частной практики будет Тристан. Огромный, каменный, с крыльями, которые он пока не умел толком прятать, и с манерой смотреть на людей так, будто прикидывает, с какой стороны удобнее откусить голову. Я была уверена, что клиенты будут шарахаться именно от него.

Но, как вы понимаете, я ошибалась.

Первый клиент после дела с коллекционером объявился через два дня. Пожилая дама по имени госпожа Талли, вдова, желала вызвать дух покойного мужа, чтобы уточнить, куда он спрятал фамильные драгоценности. Мы пришли в её дом — уютный особнячок с кружевными салфетками и фарфоровыми статуэтками, — и я сразу поняла, что дело будет непростым.

Дух господина Талли явился охотно. Это был грузный мужчина с пышными усами и взглядом нашкодившего кота. Он парил над обеденным столом, поджав ноги, и смотрел на вдову с искренней любовью.

— Драгоценности? — переспросил он, когда я задала вопрос. — Ах, драгоценности... Видите ли, Марта, я должен признаться. Я их продал.

— Что?! — вдова прижала руки к груди.

— Ещё пять лет назад. Мне нужны были деньги на... хм... одно увлечение.

Тристан, стоявший в тени у окна, едва заметно поморщился. Я поняла: дух врал. Не полностью, но что-то недоговаривал.

— Господин Талли, — сказала я ровно, — может быть, вы расскажете жене о вашем увлечении?

— Это были скачки! — выпалил дух. — Я проиграл на скачках! Все деньги, все драгоценности! Прости меня, Марта!

Вдова ахнула и опустилась на стул. Я приготовилась к слезам, но вместо этого она повернулась ко мне с выражением глубочайшего возмущения.

— Вы! — сказала она, ткнув в меня пальцем. — Вы не могли помягче? Обязательно было вот так, при всех, вываливать правду?

— Но вы же сами хотели узнать...

— Я хотела узнать, где драгоценности, а не слушать про скачки! И вообще, вы разговариваете с мёртвыми таким тоном, будто они вам должны!

— Мне многие должны, — ответила я, не подумав. — Но ваш муж не из их числа.

Госпожа Талли выставила нас за дверь. Плату она, впрочем, отдала — швырнула монеты в мою ладонь и захлопнула дверь.

— Я не понял, — сказал Тристан на улице. — Она злится на тебя за то, что ты узнала правду?

— Она злится на меня за то, что я не смягчила удар. Люди хотят, чтобы некромант был деликатным. Чтобы он говорил шёпотом, делал скорбное лицо и притворялся, что ему есть дело до их семейных драм.

— А тебе нет дела?

— Мне есть дело до денег. Остальное — по обстоятельствам.

Тристан задумался. По его лицу пробежала тень — он явно что-то обдумывал.

Второй клиент пришёл на следующий день. Молодой человек, наследник какого-то дальнейшего родственника, просил поднять дух, чтобы уточнить детали завещания. Я провела ритуал, дух явился, и тут началось то, чего я не ожидала.

— Вы! — завопил наследник, отступая к стене. — Вы так смотрите! Как будто я уже мёртвый!

— Я смотрю как обычно, — сказала я, хотя Чувство Смерти и правда услужливо подсказывало, что этот юноша умрёт не скоро, но болеть будет часто.

— И улыбка у вас... жуткая! Как у покойницы! Вы что, издеваетесь?!

— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Это моя обычная улыбка.

— Вот именно! Обычная! У людей не бывает такой обычной улыбки!

Дух, кстати, оказался на редкость сговорчивым и сам рассказал всё, что нужно. Но клиент всё равно ушёл недовольный, бормоча, что «никогда больше не свяжется с некромантами, особенно с такими мрачными».

Я стояла посреди гостиной, опустевшей после ритуала, и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Мрачная? Жуткая? А чего они ждали? Что я буду петь и танцевать, вызывая покойников?

— Это была не твоя вина, — сказал Тристан, выходя из тени. Теперь он уже не прятался в углах. Всё равно клиенты пугались меня больше, чем его. Ирония, не иначе.

— Я знаю, что не моя.

— Ты не умеешь улыбаться.

— Умею.

— Твоя улыбка похожа на оскал.

Я повернулась к нему, готовая огрызнуться, но наткнулась на его взгляд — внимательный, спокойный, без тени насмешки. Он не дразнил меня. Он констатировал факт.

— Твоя улыбка пугает их, — продолжал он. — Ты сама говорила: клиенты хотят деликатности. Может быть, стоит попробовать?

— Что ты предлагаешь?

— Пари, — сказал он, и в его золотистых глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. — Ты учишься улыбаться каждому клиенту. По-настоящему. А я за это беру на себя всю грязную работу. Мытьё посуды, уборка. Всё, что ты ненавидишь.

— Ты даже посуду мыть не умеешь. Вчера чуть не сломал кран.

— Значит, научусь.

Я смотрела на него и не знала, смеяться мне или злиться. Горгулья, существо, созданное для защиты и устрашения, предлагал мне научиться улыбаться. Мир определённо сошёл с ума.

— Ладно, — сдалась я наконец. — Попробую.

Третий клиент. Мужчина средних лет, желавший поговорить с покойной матерью. Я подготовилась заранее: перед зеркалом попыталась изобразить «приятную улыбку». Получился оскал, от которого я сама вздрогнула. Ладно, попробуем иначе.

Когда клиент вошёл, я растянула губы в том, что, по моему мнению, было вежливой полуулыбкой.

Он побледнел.

— Вы... в порядке? — спросил он, пятясь.

— В полном, — ответила я, продолжая улыбаться. — Проходите. Чувствуйте себя как дома.

Он вошёл, но держался поближе к двери. Тристан, стоявший у окна, тихо произнёс одними губами: «Меньше зубов». Я попыталась убрать зубы. Кажется, получилось ещё хуже — клиент начал оглядываться в поисках выхода.

Дух матушки я призвала, всё прошло гладко, но когда клиент уходил, он сказал:

— Вы, конечно, профессионал, но у вас такой взгляд... Как перед казнью. Извините.

И ушёл.

— Я больше не могу, — сказала я, падая на стул. — Это бесполезно.

— Нет, не бесполезно. Ты стараешься. Просто нужно больше практики.

— Практики в чём? В лицемерии?

— В теплоте, — поправил он. — Ты не лицемеришь, а учишься показывать то, что внутри. А внутри ты не такая мрачная, как хочешь казаться.

Я подняла на него взгляд. Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо — уже почти человеческое, с мягкими чертами, с тёплыми искорками в золотистых глазах — выражало что-то, чего я раньше не замечала. Заботу.

— Ладно, — сдалась я. — Ещё один клиент. Последний на сегодня.

Четвёртым клиентом оказалась женщина, которая искала пропавшее завещание отца. Я открыла дверь, растянула губы в улыбке — и вдруг поймала в её глазах не страх, а ответное тепло. Она улыбнулась мне в ответ.

— Здравствуйте, — сказала я. — Проходите.

И улыбка вдруг стала чуть легче. Самую малость. Но Тристан это заметил.

Дела пошли лучше. После четвёртого клиента объявления начали работать в полную силу, да еще и сарафанное радио подключилось. Звонки раздавались почти каждый день: неупокоенные должники, потерянные завещания, призраки, не желавшие покидать родные стены. Я поднимала духов, Тристан выбивал из них правду. Мы работали быстро и чисто, без лишних церемоний.

Он становился всё более человечным. Не только внешне, но и в жизненных мелочах. Однажды я заметила, что он больше не цепляет крыльями дверные косяки. Присмотрелась: крылья исчезли. Совсем. Только два массивных бугра под тканью рубашки напоминали о том, что они всё ещё там.

— Ты научился их прятать, — сказала я удивлённо.

— Да. Это оказалось... как сжимать мышцу, которой раньше не пользовался. Трудно объяснить.

— А вес?

— Вес остался. Прости. Пол пока ещё скрипит.

Но стулья он больше не ломал. И вилки тоже. Даже научился мыть посуду, не разбивая тарелки. Правда, однажды перепутал соль с сахаром, и чай получился совершенно несъедобным, но это были мелочи.

Вечером пятого дня после начала нашего пари я вышла из душа, смывая усталость после очередного вызова и застала Тристана на кухне. Он стоял у плиты, низко наклонив голову, и что-то сосредоточенно помешивал в кастрюле. На столе уже стояли две тарелки. Скатерть была постелена кривовато, но лежала. Вилки располагались почти ровно.

— Что это? — спросила я, снимая плащ.

— Ужин, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты весь день работала. Я подумал, что ты устала и голодна.

Я заглянула в кастрюлю. Там было что-то, отдалённо напоминающее овощное рагу. Возможно. Картошка была нарезана неровными кусками, морковь, кажется, вообще забыли почистить, а количество соли предстояло выяснить опытным путём.

— Ты умеешь готовить? — спросила я.

— Я стараюсь научиться. Ты же сама сказала: я должен научиться жить в этом мире. Это часть жизни.

Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку и замер, ожидая вердикта.

Я попробовала. Картошка была чуть сыровата. Морковь хрустела. Соли было в два раза больше, чем нужно. Но это было горячее блюдо, приготовленное специально для меня.

— Вкусно, — сказала я.

— Ты врёшь, — отозвался он спокойно. — Я же чувствую.

— Ты слышишь ложь, Но тут не только она. Ещё... — я запнулась, подбирая слово. — Благодарность.

Он сел напротив. Мы ели молча, и в тишине кухни было что-то уютное. Я смотрела на него, горгулью, которая училась готовить, прятать крылья и улыбаться вместе со мной, — и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Медленно, неохотно, но оттаивает.

— Знаешь, — сказала я, доедая, — кажется, твоё пари сработало. Я сегодня улыбнулась клиентке, и она не убежала.

— Я знаю. Сам видел.

— Ты следил за мной?

— Это моя работа.

— Твоя работа — охранять, а не следить.

— Охранять — значит внимательно наблюдать. Не отвлекайся, ешь. Картошка остывает.

Я усмехнулась — на этот раз искренне, без всякого усилия, — и потянулась за хлебом.

— Тристан?

— Да?

— Спасибо. За ужин.

Он не ответил. Но золотистые прожилки на его груди на мгновение вспыхнули ярче, и я могла поклясться, что уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. Я подумала, что в этом угрюмом горгульи больше человечного, чем во мне самой.